Но настоящий, сокрушительный удар под дых я получил в восемнадцать. Когда я уже оброс колючками, научился стрелять без промаха и носил на руке часы стоимостью в годовой бюджет нашего приюта. Я залез в старые архивы Артёма Картамазова, которые батя хранил как военные трофеи в своем личном сейфе. И мой мир, выстроенный на восхищении Артёмом, просто сложился внутрь, как карточный домик под порывом ледяного ветра.

Тот титан, тот великий защитник, на которого я хотел быть похожим... он оказался обычным насильником. Грязным манипулятором, который сломал жизнь молодой девчонке. Лере, матери Таси, было всего девятнадцать в то время. Совсем малая, жизни еще не видевшая. Читая протоколы допросов и отчеты следователей, я чувствовал, как к горлу подкатывает горькая, густая желчь. Мне стало тошно от самого себя. Кого я боготворил, блядь? Кому подражал все эти годы? Образ героя рассыпался в прах.

Я тогда впервые серьезно подумал, что Лера всё сделала по справедливости. Она посадила Артёма, и это был единственный законный финал для такого дерьма. Единственное, что не давало мне покоя — почему она сдала Таську в детдом? Почему бросила свою кровь в этом аду и просто исчезла из города? Я ходил к директрисе приюта, тряс её за грудки, требуя правды, но та лишь разводила руками, пряча глаза: «Бывает так, Лёша... От насильников детей иногда не принимают. Видеть в ней его черты каждый день было выше её человеческих сил». Судить её я не мог. Кто я такой, чтобы судить женщину, прошедшую через этот кошмар?

В девятнадцать батя ввёл меня в свою «высшую лигу» бизнеса. И вот тогда я увидел всю гниль его империи изнутри. Отвращение к Костылю росло с каждым днём, превращаясь в глухую, черную ненависть. Особенно когда я вскрыл реальные списки выпусков из нашего детдома за последние годы. Девчонки, с которыми я рос в одной группе, с которыми делил последний кусок сухого хлеба... они все были проданы батей как обычное мясо. Официально оформлены как «уехавшие на престижные заработки за границу», а на деле — просто расходный материал для «Цитадели» и зарубежных притонов.

Я тогда сорвался в первый раз по-крупному. Поехал в приют, ворвался в кабинет к директрисе и приставил ствол своего «Глока» к её жирному подбородку. Она выла, захлебываясь соплями, и клялась, что у неё не было выбора. «Я боюсь его до смерти, Лёша! Твой отец убьет меня, если я хоть пикну против его схем!» — визжала она. Тогда я окончательно понял: эту систему нельзя прошибить в лоб. Её нужно сожрать изнутри, захватить все рычаги управления и уничтожить её корни.