Когда пришла весть, что Артёма больше нет, что его завалили, внутри меня что-то с хрустом лопнуло. Словно из этого мира разом выкачали весь пригодный для дыхания кислород.

А потом появилась она. Крошечный, вечно орущий сверток, который мешал всем спать в соседнем крыле. Таисия. Дочь человека, которого я боготворил, и главная причина, по которой он, как мне тогда казалось, вляпался в это смертельное дерьмо. Маленьким пацаном я её люто ненавидел. Смотрел на эту мелкую фурию через забор и думал: «Из-за тебя он больше не придет за мной. Из-за тебя его зарыли в холодную землю, а я остался здесь один».

Но гребаное время шло, не спрашивая разрешения. Эта колючая девчонка росла у меня на глазах, вечно лезла в мужские драки, носилась с этим скользким, хитрожопым Яном и другими дебилами. И я сам не заметил, как моя ненависть медленно переросла в какую-то болезненную, извращенную опеку. Я присматривал за ней из тени все эти годы. Кто-то посмел обидеть Картамазову? На следующий день этот герой харкал зубами в снег за гаражами, даже не понимая, за что ему прилетело. Я не давал ей прохода, задирал её до слез, злил — просто чтобы видеть, что она жива, что в ней горит тот самый дикий, неукротимый огонь её отца. Она была моей связью с Артёмом. Единственной живой связью.

В 16 лет в мою камору вошел Костыль-старший.

— Собирайся, пацан, — бросил он, даже не глядя мне в глаза, брезгливо разглядывая облупленные стены моей комнаты. — Я твой отец. Хватит тебе здесь гнить среди этой нищеты и соплей.

До того самого дня я был просто Лёхой со случайной фамилией в личном деле, одним из сотен брошенных детей. Я смотрел на этого изуродованного старика, который годами ошивался в нашем приюте под видом мецената, раздавал подачки, видел меня сотни раз — и ни разу, ни единым сраным мускулом на своем лице не выдал, что я его кровь. Ярость затопила моё горло так, что я чуть не задохнулся. Хотелось вцепиться ему в глотку прямо там, на глазах у воспитателей.

Но дикое желание выбраться из этой помойки, стать силой, которую будут бояться, перевесило всё остальное. Я примкнул к нему. Я стал его лучшим учеником, его беспощадным цепным псом, его главной гордостью. Старик упивался тем, какого зверя он вырастил своими руками, но я никогда не льстил ему. Мы жили как два ядовитых паука в одной тесной банке. Он знал, что я его презираю и жду момента, чтобы перехватить власть. Я знал, что для него я — лишь улучшенная версия его самого, инструмент для удержания его кровавой империи. Мы не играли в «папу и сына», это было бы просто смешно. Мы играли в выживание.