— Сука, я сказал — ЕЩЕ РАЗ! — я с размаху пнул тяжелую железную бочку, стоявшую рядом, и звук удара заставил парня на цепях слабо вскрикнуть от вибрации. — У меня нутро ноет, пацаны. Сердце не обманешь. Чувствую я… она где-то здесь, рядом. Совсем близко. Ян — не капитан дальнего плавания и не моряк Папай, он — сухопутная крыса, выросшая в подвалах. А крысы всегда возвращаются в свои норы, когда им припекает хвост или когда заканчиваются припасы. Обыщите частный сектор еще раз, заброшенные дачи в радиусе пятидесяти километров, о которых старик не знает. Поднимайте всех шнырей, всех вокзальных барыг. Кто найдет хоть след, хоть лоскут от её одежды — озолочу до конца жизни. Кто упустит информацию или промолчит — лично прикопаю в лесу рядом с батей. Вопросы есть?

Пацаны переглянулись, поняв, что спорить со мной сейчас — это всё равно что прыгать под несущийся товарный поезд. Моя одержимость Тасей уже давно перешла все границы здравого смысла, превратившись в тихое, холодное безумие, но им было плевать — они шли за мной до самого конца.

Я подошел к самому выходу из ангара, глядя на медленно падающий, чистый снег, который укрывал всю эту грязь. 15 декабря. На улице ебучая холодрыга, ветер свистит в щелях, а она… где она сейчас? В какой тесной клетке её держит этот выродок? Хватает ли ей тепла? Хватает ли ей еды, чтобы просто не сдохнуть?

— Я найду тебя, Тась, — прошептал я в морозный воздух, и мой голос превратился в маленькое облачко белого пара. — И когда я это сделаю, я лично убью каждого, кто встал между нами. Начиная с моего гребаного, выжившего из ума брата. Я выверну его наизнанку.

Я закурил вторую сигарету подряд, игнорируя хриплые вопли распятого на цепях ублюдка, который снова пришел в сознание. Дым щипал глаза, унося меня в прошлое, туда, где небо всегда было серым, а в коридорах воняло кислыми щами, хлоркой и детским потом.

Детский дом № 4. Мой личный, персональный ад, где я научился скалить зубы и бить первым раньше, чем научился завязывать шнурки на ботинках. Я помнил себя там лет с пяти. Помню огромного, плечистого мужика, который возникал на пороге нашей группы как грёбаный титан, закрывая собой свет из окна. Артём Картамазов. Он не просто заваливался с пацанами по праздникам, когда они привозили гуманитарку — дешевые шмотки, мандарины на Новый год, тетрадки. Он приходил ко мне в самые обычные дни. Просто так. Без всякого гребаного повода.

Седовласая нянечка, которая меня жалела, шептала: «Лёшенька, к тебе гость пришел», и я летел по длинному коридору, сшибая углы и обдирая коленки в кровь. Артём сажал меня на своё мощное плечо, и мне казалось, что я выше этого сраного забора с колючей проволокой, выше всей этой приютской нищеты. Я ловил каждое его слово, смотрел на его татуировки, смотрел, как он держит спину, как другие пацаны мгновенно замолкают, стоит ему только бровью повести. Я бредил им, черт возьми. Хотел вырасти и быть точно таким же: справедливым, мощным, настоящим мужиком, за которым идут люди.