— Это я и без тебя знаю, мразь подзаборная! — я сорвался на крик, эхо которого заметалось под сводами ангара. Я мертвой хваткой вцепился в его грязные, потные волосы и резко задрал голову вверх, заставляя его смотреть мне в глаза, в которых не осталось ничего, кроме жажды убийства. — Порт пустой! Корабль не дошел до точки выгрузки, его нет на радарах, он не выходил на связь с маяками! Клиенты в бешенстве, батя рвет и мечет, сучит своими короткими ножками, а Яна след простыл! Где эта крыса прячет Тасю?! Говори, блядь, пока я не начал отрезать тебе пальцы!

— Я не знаю! Клянусь всеми богами, Костыль! — парень зашелся в надрывном, лающем кашле, захлебываясь собственной кровью и соплями. — Ян не доставил её на место… Он просто… он исчез вместе с этим ржавым корытом на полпути. Никто в порту не знает, что произошло в открытом море. Может, он кинул старика и ушел в международные воды? Может, решил, что такая девка стоит дороже, чем его жизнь? Может, он решил сам её…

Я впечатал кулак ему под дых с такой силой, что он мгновенно обмяк, обрывая свою речь на полуслове. Слушать предположения этой мелкой шестерки о том, что мой «братишка» делает с Тасей в каюте этого гребаного сухогруза, было выше моих сил. Моё воображение рисовало такие картины, от которых хотелось выжечь себе мозг.

Внутри меня всё горело синим, неугасимым пламенем. Полтора месяца я живу в персональном, мать его, аду. Каждую ночь, стоит мне только закрыть глаза, я вижу её лицо в том проклятом лесу — заплаканное, искаженное ужасом, и тот внезапный, отчаянный удар ножницами… Сука, Таська, если бы ты только знала, как сильно я хотел тебя тогда забрать, вырвать из этого дерьма, спрятать от этой стаи голодных, похотливых псов. Я ведь оберегал тебя, дуру, как мог все эти годы, подтирал за тобой сопли из тени, а ты… ты доверилась этой гниде Яну. Моему «братишке», который в итоге поимел нас всех разом, обведя вокруг пальца самого Костыля-старшего.

Отчаяние мешалось с такой лютой, первобытной яростью, что мне хотелось зубами рвать этот бетон. Если он хоть пальцем её тронул… если он причинил ей боль или, не дай Боже, продал кому-то на сторону как обычное мясо… я буду вырезать из него куски жизни неделями, пока он не станет молить о смерти как о высшей милости. Я выжгу на нем всё, что он сделал с ней.

Тяжелые, ржавые двери ангара с натужным лязгом разошлись, впуская внутрь поток холодного воздуха и хлопья снега. Внутрь, ежась от мороза, зашли пацаны: Дима, Серый, Стас и Вован. Вид у всех был помятый, небритый, глаза красные от хронического недосыпа, но в них горел недобрый, стальной азарт.