Я завел её в каюту — тесную, вонючую, обитую дешевым пожелтевшим пластиком, с узкой железной койкой. Здесь не было окон, только тусклый, мертвенный свет желтой лампы под потолком. Я рывком сорвал с её головы мешок. Тася судорожно зажмурилась, глотая ртом спертый воздух, а когда открыла глаза и увидела меня, в них не было даже гнева. Только выжженная, бескрайняя, мертвая пустота.

— Ян... — прохрипела она сорванным голосом. — Куда... куда ты меня везешь? Что они со мной сделают?

Я молча подошел к тяжелой металлической двери, проверил засов и медленно повернулся к ней. Мой новый статус — Ян Костылев — требовал от меня быть гранитной скалой, но под ребрами всё еще саднило от её взгляда.

— Мы уходим по морю, Тася. Далеко. К новым клиентам, в «черный сектор». К тем, кого мой отец отобрал для тебя лично. Лёха тебя здесь не найдет. Никто, блядь, теперь тебя не найдет. Ты стерта из этого мира.

Я присел перед ней на корточки, почти касаясь её колена. Она дернулась назад, как от удара током, вжимаясь в стену.

— Мне жаль, Тася. Правда, чертовски жаль, что всё так обернулось, — я старался, чтобы мой голос звучал максимально ровно, по-костылевски. — Но я не отступлю. Я теперь лично отвечаю за сохранность этого груза. И пока я на этом корыте, никто из охраны к тебе даже пальцем не прикоснется. Поверь, при перегрузке товара пацаны не церемонятся, могут и вдесятером зайти в каюту «проверить качество» перед выдачей. Но со мной ты в относительной безопасности. Пока.

Она вдруг хрипло, надрывно рассмеялась. Этот смех был горьким и страшным.

— Безопасность? Ты продал меня, Ян. Ты предал всё, что у нас было. Ты привел меня в этот гребаный ангар, держа за руку и обещая спасение. Ты — самое страшное и мерзкое, что случилось в моей жизни. Даже Лёха был честнее в своей похоти. Ты — мразь, Ян.

Её слова хлестнули меня по лицу сильнее, чем кулаки брата. Я смотрел на неё, и противоречия снова начали грызть меня, как голодные крысы. Я ненавидел её за то, что она заставляет меня чувствовать себя последним подонком, и одновременно хотел её сейчас так сильно, что в паху пульсировала тупая, назойливая боль. Моя мечта быть её первым сгорела в ту ночь в «Цитадели», когда туда ворвался Лёха. Но сейчас... сейчас мы были абсолютно одни посреди моря. На этом корабле я был и капитаном, и надзирателем, и богом.

— Лёха взял тебя силой, — я подался вперед, вдыхая знакомый запах её волос, — но он, сука, никогда не владел тобой. Он просто сорвал пломбу, как вандал. А я... я заберу себе всё остальное. Твой страх, твою ненависть, твоё подчинение.