В детдом я приехал заранее, оставив тонированную тачку за два квартала. Мне нужно было сыграть роль «загнанного героя» на все сто. Я специально не брился два дня, надел свою самую старую, затертую куртку и постарался придать взгляду ту степень собачьего отчаяния, на которую она, наивная дура, всегда покупалась.

— Где ты была, Тася? — мой голос звучал просто идеально. В нем была нужная примесь боли, упрека и скрытой угрозы.

Я видел, как она сжимается под моим взглядом, как прячет глаза, полные стыда. Она была у Лёхи. Я знал это, сука, в деталях. И внутри меня, несмотря на весь мой холодный расчет, на мгновение вспыхнула грязная, первобытная, животная ревность. Хотелось вцепиться ей в горло и спросить: «Ну как он тебе?! Понравилось?!». Но я подавил это. Ревность — это удел нищих и слабаков. У хозяев жизни есть только стратегия и конечный результат.

Весь этот ебаный спектакль с документами, которые я якобы «рискуя жизнью, украл» из сейфа отца... Список девочек, её личное дело с печатями — это была идеальная наживка. Мне нужно было, чтобы она сама, своими ногами, захотела бежать. Чтобы она добровольно, с верой в глазах, прыгнула в ту ловушку, которую я для неё выстроил.

Когда я обнял её в комнате, прижимая свой лоб к её лбу, я чувствовал, как её бьет крупная дрожь. Она верила мне. Верила каждому моему лживому слову, как последней истине.

— Я спрячу тебя так глубоко, Таська, что ни один Костыль в этой жизни до тебя не дотянется, — шептал я ей в волосы, и в этот момент мне почти стало смешно от собственной наглости. Ведь я и был тем самым Костылем, который уже сжимал пальцы на её горле.

Наш последний поцелуй в комнате... Он был прощальным, хоть она об этом и не знала. Я вкладывал в него всю ту остаточную, атавистическую нежность, которую еще не успел выжечь в себе окончательно. Я знал, что через пару часов она будет меня ненавидеть до кровавой рвоты, и этот поцелуй был моей эгоистичной попыткой оставить в ней фантомный след «того самого Яна», которого она любила.

Когда она отстранилась и начала нести эту свою вечную херню о спасении других девочек, я едва сдержал яростное раздражение. Её сраное геройство всегда шло вразрез с моими планами.

— Думай только о себе, Тася! — крикнул я ей тогда, и это была единственная гребаная правда за всё это утро. Я действительно хотел, чтобы она думала о себе, чтобы она не ебала мне мозг и не усложняла процесс её же погрузки в фургон.

Когда мы сбежали из приюта и петляли по заброшенной промзоне, я вел её прямиком в ангар к отцу, как корову на бойню. Внутри набатом кричал самому себе: «Ничего не изменить, Ян. Ты давно её предал, еще в кабинете отца, так нечего теперь себя грызть, поздно пить боржоми».