Я взял папки. Вес этих бумаг казался мне весом моей собственной души, которую я только что окончательно, с потрохами сдал в ломбард дьяволу. Внутри всё завязалось в тугой, пульсирующий узел. Тася. Если я сейчас нажму на газ и вывезу эту гребаную маршрутку за черту города — я её больше никогда не увижу живой. Не будет больше «нашей» Таськи. Будет только сломленный, разорванный в клочья «товар» в руках тех выродков, которые ненавидят её кровь и её отца.

Противоречия раздирали меня на части, как два бешеных пса. Одна половина меня орала: «Бросай всё, хватай её в охапку и беги, блядь, в аэропорт, пока не поздно!», а вторая — холодная, расчетливая сука, выросшая в голоде, побоях и унижении — шептала: «Это твой единственный шанс выбиться в люди и стать королем этого гадюшника. Она всё равно уже потеряна. Если не ты, её продаст Лёха или Инга. Так пусть на этом мясе поднимешься ты, а не они».

— Ты понял задачу, Ян? — голос отца вырвал меня из вязкого оцепенения.

— Понял, — мой голос прозвучал на удивление твердо, почти так же сухо и властно, как у Лёхи.

Я заметил, как отец нервно дернул плечом и мельком, воровато взглянул на мониторы скрытого видеонаблюдения. В его движениях проскальзывала какая-то странная, несвойственная ему суетливость. Он боялся. Старый лев боялся молодого волка Лёхи. Я чувствовал это кожей: старик понимал, что старший сын не проглотит это унижение просто так. В нашей ебаной семейке преданность была пустым звуком для лохов, здесь уважали только грубую силу и ствол у виска.

Но было что-то еще. Что-то, что Костыль прятал за этими терками о «недостаче товара». Он явно недоговаривал, хитрил. Казалось, передача Таси именно сейчас — это не просто коммерция, а попытка избавиться от живой улики, спрятать её так глубоко в недрах «черного сектора», чтобы даже Лёха не смог её откопать.

— Иди, Ян, — бросил он, демонстративно отворачиваясь к панорамному окну. — Время — это гребаные деньги. Маршрутка уже ждет в ангаре. Не облажайся.

Наблюдать за тем, как Тася металась в панике в то проклятое утро, было сродни созерцанию крушения поезда в замедленной съемке. Я сам был гребаным машинистом этого поезда, и я же, сука, собственноручно подкладывал динамит на рельсы.

Когда я проснулся в своей новой квартире в элитном центре — той самой, которую отец «подарил», — я первым делом посмотрел на свои ладони. Они всё еще помнили шелк её кожи, её дрожь, но мой разум уже был занят сухими цифрами, графиками и процентами. Отец дал мне тот самый шанс, о котором я грезил всю свою нищую жизнь. И Тася была тем самым билетом в один конец, который я должен был прокомпостировать, не моргнув глазом.