Но мое внимание привлек соседний столик, где атмосфера была более развязной. Там компания была моложе и шумнее. Три парня в окружении девиц в вызывающих нарядах. Я присмотрелась к одному из них, и внутри что-то знакомое, почти забытое, екнуло. Я дернула Яна за рукав, привлекая его внимание.

— Слушай, а это разве не Лёха?

Ян прищурился, всматриваясь в полумрак наверху сквозь толпу, и уверенно кивнул:

— Точно он. Похорошел, чертяка. Глянь, как пристроился. Видимо, папаша нашел ему применение.

Лёха Костыль. Он был легендой нашего четвертого детдома. Старше нас на шесть лет, он выпустился, когда мы были еще мелкими сопляками, и с тех пор о нем ходили только слухи — один краше другого. Теперь же передо мной сидел уверенный в себе хищник, наследный принц этой бетонной империи. На его коленях устроилась какая-то девица в ультра-мини, что-то интимно нашептывая ему на ухо и поглаживая его плечо. Лёха лениво улыбался, потягивая из массивного стакана что-то янтарное, и во всей его позе сквозила такая самоуверенность, такая вседозволенность, что мне захотелось немедленно уйти.

Я отвернулась, решив, что пафоса и чужого благополучия на сегодня с меня хватит.

— Ян, пошли отсюда. У меня голова разболелась от этого баса, и мне уже не...

Я осеклась на полуслове. Яна рядом не было. Мой лучший друг уже вовсю зажигал на краю танцпола в компании симпатичной брюнетки в коротком блестящем платье. Он что-то возбужденно «заливал» ей на ухо, активно жестикулируя, а она кокетливо смеялась, прижимаясь к нему всем телом.

Настроение рухнуло в темную пропасть за секунду. Вся эта музыка, неоновые огни и фальшивое ощущение праздника вдруг стали душными, липкими и отвратительными. Я почувствовала себя здесь бесконечно лишней — детдомовской девчонкой в застиранной толстовке и старых кедах, которая зачем-то пришла смотреть на чужую роскошь и на то, как ее единственный близкий человек находит себе новую игрушку.

Я уже собиралась проталкиваться к выходу, плевать на Яна, когда почувствовала на своем плече чью-то холодную, костлявую руку. Обернувшись с намерением послать наглеца куда подальше, я столкнулась лицом к лицу с той самой женщиной, что сидела в VIP-зоне рядом со старшим Костылем.

Вблизи она выглядела иначе, гораздо хуже. Несмотря на профессиональный дорогой макияж и ухоженную прическу, её лицо казалось «помятым», словно плохо отреставрированная старая картина, с которой осыпается краска. Под глазами залегли глубокие тени, которые не смог скрыть ни один корректор, а в расширенных зрачках застыла какая-то лихорадочная, болезненная пустота. Было в ней что-то отталкивающее и одновременно жалкое — так выглядят люди, которые долгое время пытаются скрыть внутренний распад за внешним блеском, но трещины уже пошли по всему фасаду.