Когда машина замерла у знакомых, до боли родных и одновременно ненавистных ржавых ворот детского дома, я потянулась к ручке, мечтая поскорее выскочить в холодный утренний воздух. Но Лёха перехватил мою руку, сдавив запястье.

Он молча достал из кармана черную пластиковую карту без имени и вложил её в мою ладонь.

— Что это? — я нахмурилась, пытаясь впихнуть её ему обратно. — Мне не нужны твои деньги. Я не продаюсь.

— Это на твои текущие расходы, — его голос стал стальным, не терпящим возражений. — И прежде чем ты начнешь брызгать своей святой слюной и орать про гордость Картамазовых... Слушай сюда. Это не за ночь. Даже не надейся, что я так дешево тебя оценю. Просто купи себе нормальную одежду, нормальную еду, телефон — мне плевать. Я не собираюсь возить по городу оборванку в обносках. Это вопрос моего престижа, а не твоей благотворительности.

Я посмотрела на карту, затем на него. В его глазах не было и тени раскаяния или тепла. Только сухой, ледяной расчет.

— В шесть вечера, Тася. Не опаздывай ни на секунду.

Я молча вышла из машины, чувствуя спиной его тяжелый, давящий взгляд, пока внедорожник с ревом не сорвался с места, обдав меня гравием и пылью.

Я почти бежала по обшарпанным коридорам мужского крыла, стараясь не привлекать внимания. В носу всё еще стоял едкий запах дорогого кожаного салона машины Лёхи, а в кармане джинсов жгла бедро его карта — символ моего падения.

— Где Разумовский? — бросила я какому-то пацану из младшей группы, который возился с ботинками у лестницы.

— Да спит, наверное, не выходил еще... — буркнул тот, испуганно косясь на мой глубокий капюшон.

Я толкнула дверь комнаты Яна без стука. Пусто. Аккуратно заправленная кровать, на тумбочке — стопка учебников и его старенький телефон. Я уже собиралась выйти, чувствуя, как внутри нарастает холодная тревога, когда экран мобильника вдруг вспыхнул. Я никогда не позволяла себе лазить в чужих вещах, но имя отправителя на заблокированном экране заставило моё сердце пропустить удар.

Костыль.

Пальцы сами, словно помимо моей воли, потянулись к сенсору. Текст сообщения был пропитан ледяным ядом, которым Лёха травил меня всю прошлую ночь:

«Слышь, щенок. Ты, реально подумал, что можешь безнаказанно трогать мою семью и остаться с целыми зубами? Это была твоя последняя фатальная ошибка в этой короткой жизни.

Пугать я тебя не буду — ты и так, судя по всему, уже под себя ходишь. И бить сейчас не стану, это слишком просто и милосердно для такой крысы, как ты. Я просто хочу, чтобы ты прочувствовал: с этой секунды твоя жизнь тебе больше не принадлежит. За каждым углом, в каждой сраной тени буду либо я, либо мои псы.