— Мама... мамочка... — я всхлипывала, содрогаясь всем телом от рыданий, которые копились восемнадцать лет. — Мама!

Мы стояли посреди зала, полностью игнорируя недоуменные взгляды персонала и посетителей. Лера прижимала меня к себе с такой нечеловеческой силой, что мне стало трудно дышать, но я жаждала этой нехватки кислорода. Я хотела этого абсолютного единства. Она кусала губы, пытаясь сдержать крик, но стоны всё равно вырывались наружу — мучительные, освобождающие стоны. Мы обе дрожали, как два брошенных котенка, которые чудом нашли друг друга в самую лютую стужу.

Немного успокоившись, мы почти упали на диванчик, сев вплотную, бедро к бедру. Лера ни на мгновение не отпускала мою руку, постоянно поглаживая мои пальцы, словно проверяя — теплая ли я, настоящая ли, не исчезну ли снова. Она то и дело притягивала меня к себе, целуя в макушку, в виски, в лоб, впитывая мой запах.

— Почему? — Лера заглянула мне в самые глаза, бережно вытирая мокрые дорожки на моих щеках. — Почему ты не сказала мне, что это ты, в тот вечер у дома? Почему промолчала, когда отдавала письмо? Я ведь чувствовала... сердце чуть из груди не выпрыгнуло, когда ты коснулась моей руки. Почему ты просто ушла в темноту, Тася?

Я опустила голову, пряча взгляд за каштановыми кудрями.

— Я боялась, мам. Я была уверена, что моё внезапное появление принесет тебе только новую, невыносимую боль. Я ведь... я живое напоминание о твоем самом страшном кошмаре. О Нём. О всей той грязи, от которой ты с таким трудом убежала. Я не хотела разрушать твою новую, чистую жизнь своей исковерканной историей.

Лера резко, почти до боли сжала мою ладонь, и в её глазах, обычно мягких, вспыхнул тот самый яростный огонь, который я каждый день видела в зеркале у самой себя. Генетика не лгала.

— Глупая... Какая же ты у меня еще глупая, — она снова заплакала, прижимая мою голову к своему плечу. — Тася, послушай меня. Ты — самое лучшее, самое светлое, что вообще случилось со мной и Артёмом за всю нашу жизнь. Ты — наше единственное сокровище. Мы любили тебя бесконечно еще до того, как ты сделала свой первый вздох. Твой отец... каков бы он ни был для этого мира, он боготворил тебя. Он ждал твоего появления больше всего на свете. Ты — не напоминание о боли. Ты — единственное оправдание того, что мы вообще топтали эту землю.

Я закрыла глаза, слушая её ровный, любящий голос. Впервые за всю жизнь та ледяная, гулкая пустота внутри меня начала заполняться живым, исцеляющим теплом. Я была не ошибкой системы. Не «испорченным товаром». Я была долгожданной, любимой дочерью.