Я мылась долго и методично, словно совершала древний, священный обряд очищения. Сначала растворила в воде шипучую бомбочку, наблюдая, как розово-золотистые разводы закручиваются в гипнотическую воронку. Затем перешла к душу. Я со всей тщательностью, почти фанатично приводила себя в порядок: терпкий кофейный скраб, нежные масла с ароматом ванили, тающие на коже кремы. Каждое движение было осознанным — я заново знакомилась со своим телом, принимая его как драгоценный дар, а не как позорную обузу или товар.

Высушив волосы феном, я позволила им рассыпаться по плечам тяжелыми, блестящими каштановыми волнами. Вместо одежды я просто обмотала вокруг тела огромное махровое полотенце, чувствуя его мягкость и тепло на чистой, еще влажной коже.

Я стояла перед дверью ванной и слушала, как из гостиной доносятся приглушенные, тягучие звуки музыки. Сегодня я была готова. По-настоящему. Готова переступить через свои последние страхи, через ледяную тьму и кровавых призраков Костылевых ради нашего общего, еще не написанного будущего с Лёхой.

Я вышла в комнату медленно, почти бесшумно, едва касаясь пола босыми ногами. Свет в гостиной был притушен, только толстые свечи на столике дрожали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на еду и вино. Лёха стоял спиной ко мне, заканчивая сервировку, его плечи были напряжены.

Я глубоко, до боли в легких выдохнула, чувствуя, как в груди расцветает невероятная, пьянящая смелость. Одним плавным движением я расслабила узел полотенца и позволила ему тяжелой волной соскользнуть на пол, оставшись стоять перед ним абсолютно обнаженной и беззащитной в своей правде.

— Лёх… — тихо, почти шепотом позвала я.

Он обернулся. В ту же секунду я увидела, как всё его мощное тело буквально окаменело. Сначала на его лице отразился настоящий, неподдельный шок — зрачки расширились так, что почти затопили радужку, а челюсть невольно сжалась до белизны. Он замер, затаив дыхание, словно панически боялся, что если он шевельнется или моргнет, это видение растает, как утренний туман.

Но уже через мгновение шок сменился чем-то другим. Темным, первобытным, диким и глубоким. В его взгляде вспыхнула такая концентрированная жажда, от которой у меня физически подкосились колени. Это не было то грязное, липкое вожделение, которое я привыкла видеть у других мужчин — это была гремучая смесь голода, благоговейного обожания и какой-то безумной мужской гордости за то, что я доверяю ему себя.

Лёха смотрел на меня так, словно я была величайшим, бесценным сокровищем, которое он наконец-то нашел после долгой, изнурительной войны. Его кадык дернулся, он хрипло сглотнул, и я увидела, как в его глазах зажегся тот самый огонь, обещающий мне, что эта ночь навсегда выжжет все мои прошлые кошмары.