Я прислонился затылком к холодной стене, чувствуя, как смешанная с мылом вода стекает по груди, и наконец позволил себе выдохнуть этот застрявший в легких страх. Пальцы сами собой зарылись в её мокрые волосы, сжимая их, направляя её ритм. Это было технично. Это было привычно. Это было, в конце концов, безопасно. После Таси я больше не решался просить женщину о таком — страх лишиться достоинства из-за одного движения челюстей засел глубоко под коркой головного мозга, пульсируя там красной тревогой. Инга стала моей суррогатной отдушиной, грязным, вонючим, но надежным громоотводом для накопившегося напряжения.

Я смотрел на неё сверху вниз, сквозь полуопущенные ресницы и капли воды, и чувствовал, как к физическому расслаблению примешивается густая, вязкая брезгливость, от которой хотелось вывернуть желудок. Наркотики, бесконечные оргии в «Цитадели» и вечный «праздник» выжигали Ингу изнутри десятилетиями. Свет мощных ламп в душевой был безжалостен к её увяданию: под слоем смытой косметики и следами дорогих подтяжек отчетливо проглядывала дряблая, землистого цвета кожа. Ей не было и сорока, но сейчас, в этом сыром, бездушном тумане, она выглядела на все пятьдесят с гаком. Жалкое, отталкивающее зрелище — руины женщины, отчаянно пытающейся удержать ускользающую власть над молодыми телами с помощью денег и шантажа.

«Какого черта, Инга?» — пронеслось в моей голове, пока я смотрел на её макушку. — «Что заставило тебя променять нормальную жизнь на это дерьмо?»

Я обвел взглядом дорогую плитку, импортную сантехнику. Этот дом её родителей... Они явно не были бедняками, судя по антиквариату в гостиной. У неё в юности было всё: статус, поддержка, возможность стать кем угодно. Но она выбрала гниль моего отца, выбрала «дорожки» кокаина в туалетах клубов и постели грязных наемников. Она сама, добровольно и радостно, шагнула в этот ад, в то время как Тасю в него затащили силой, ломая ей хребет.

Когда я кончил, Инга медленно поднялась, вытирая рот тыльной стороной ладони и победно, почти издевательски улыбаясь. Она видела моё лицо. Она знала, что я её презираю, и это доставляло ей особое удовольствие.

— Вот теперь ты хотя бы отдаленно похож на живого человека, а не на манекен, — она небрежно потрепала меня по щеке, и этот жест показался мне верхом унижения. Словно она похвалила дрессированного пса за выполненную команду.

Я стоял под струями воды еще пару минут после её ухода, чувствуя, как внутри всё окончательно вымерзает. Каждое прикосновение Инги, каждый её сальный взгляд — всё это было той страшной ценой, которую я ежедневно платил за право просто находиться в одной комнате с Тасей.