Но время в этой комнате стало тягучим, бесформенным и тяжелым, как расплавленный свинец. Оно быстро превратило кратковременное облегчение в изощренную пытку.

День первый.

Я ждала его. Каждую секунду я прислушивалась к шорохам за дверью, ожидая, что он войдет с подносом, начнет снова читать свои липкие нотации о любви или притворно извиняться. Но за дубовой дверью стояла мертвая тишина. Однако дом не был пуст. Я отчетливо, до галлюцинаций, слышала, как он живет своей обычной жизнью. Скрип половиц в коридоре, мерное гудение холодильника на кухне, шум воды в его ванной. Он был там, за тонкой преградой, совсем рядом, но для меня он перестал существовать как человек. Я была для него просто шумом в запертой комнате.

День второй.

К физической боли добавилась жажда. Мой язык превратился в кусок наждачной бумаги, горло саднило. Мне пришлось, подавляя тошноту и остатки гордости, ползти на четвереньках в душевую кабину — единственное место, куда дотягивалась цепь. Я пила теплую воду прямо из-под крана, захлебываясь, чувствуя, как она обжигает ледяным холодом пустое, сводимое спазмами нутро. Еды не было. Ни крошки.

Я забылась тяжелым, лихорадочным сном и проснулась на третье утро. На тумбочке, как издевательство, стояла тарелка с парой засохших бутербродов и стакан воды. Он приносил их, пока я спала. Он не хотел, чтобы я видела его. Он лишал меня не только еды и одежды, он лишал меня социального контакта. Это было не просто молчание — это была осознанная, хирургически точная сенсорная депривация.

К четвертому дню я начала медленно, но верно сходить с ума.

Сначала пришла испепеляющая ярость. Я бросалась на дверь, как дикий зверь, колотила кулаками в дубовое полотно, пока костяшки не превратились в кровавое месиво, оставляя на дереве красные отпечатки.

— Открой! Ублюдок, открой эту чертову дверь! — кричала я, срывая голос до хрипа, пока в легких не кончался воздух. — Убей меня лучше! Слышишь? Выйди и добей, не будь ты трусом! Сделай это прямо сейчас!

Тишина. Только мерное, издевательское тиканье часов в коридоре.

Потом пришло черное, всепоглощающее отчаяние. Я сползала по двери на пол, обхватывала свои голые, дрожащие плечи руками и рыдала часами, пока слезы просто не закончились, оставив после себя лишь саднящую пустоту в глазницах. Я чувствовала себя не человеком, а лабораторным животным, за которым наблюдают через скрытую камеру, методично замеряя уровень страданий. Моя нагота в этом холодном, ярком свете стала моим главным позором, моей открытой раной.

— Пожалуйста... — шептала я в узкую щель под дверью на пятый день. Гордость вытекла из меня вместе со слезами. — Ян, я больше не могу. Пожалуйста... принеси мне хоть что-то из одежды. Мне холодно. Мне так страшно... Не оставляй меня одну.