Он зашвырнул меня в кафельное помещение, где клубился горячий пар. Я упала на скользкий пол, задыхаясь от рыданий и бессилия, а Ян, вытирая окровавленное лицо тыльной стороной ладони, захлопнул дверь на замок.

Горячая вода в ванне казалась мне кипятком, в котором Ян решил окончательно сварить остатки моей души. Он сидел сзади, намертво прижав меня к своей груди, его мокрые руки кольцом сковали мои плечи. Пар застилал глаза, а его голос, вкрадчивый и липкий, пробивался сквозь шум воды прямо в мой мозг, отравляя его.

— Тише, Таська... ну чего ты? — шептал он, и я чувствовала, как его разбитая губа задевает мою кожу, оставляя кровавые следы. — Всё ведь уляжется. Весной уедем к морю, поменяем документы. Ты привыкнешь. Память — штука гибкая, плохое сотрется, как старый мел с доски. Останемся только мы. Я подарю тебе весь мир, если ты просто перестанешь кусаться.

Его рука медленно скользнула вниз, под воду, накрывая мой живот. Он начал раскачиваться в такт своим словам, убаюкивая меня, как когда-то в детдоме, когда я плакала после очередного выговора. Это было изощренное насилие — использовать мои теплые воспоминания, чтобы оправдать нынешний ужас.

— Помнишь, как мы в тринадцать лет залезли на склад кухни и стащили ту банку сгущенки? — его голос стал теплым, почти человеческим. — Мы сидели в прачечной, ели её по очереди одной ложкой и клялись, что никогда не расстанемся. Ты тогда сказала, что я — твой единственный герой. Помнишь? Мы всегда были не разлей вода, Тась. Весь мир был против нас, а мы стояли спина к спине. Ничего не изменилось. Просто ставки стали выше, а мы — взрослее.

Это было самым больным ударом. Ян методично бил по живому, по тем редким крохам тепла, которые были моим единственным фундаментом. Он осквернял наше детство, пачкая его своими окровавленными руками. Внутри меня всё выжигало каленой сталью — он использовал мою любовь как оружие, чтобы сломать моё сопротивление.

Его губы коснулись мочки моего уха, обжигая тяжелым, неровным дыханием. Руки стали наглее, они блуждали по моему телу под водой, по-хозяйски изучая каждый сантиметр. Одна рука поднялась выше, грубо сминая мою грудь, пальцы с силой скручивали соски, причиняя острую, унизительную боль.

— Я хочу тебя так, что у меня кости ломит, — прохрипел он мне в самое ухо. — Ты теперь вся моя, понимаешь? И телом, и каждой гребаной мыслью. Ты создана для меня, Картамазова. Я чувствую твой пульс, я владею твоим дыханием. Смирись.

Я задыхалась от отвращения, чувствуя, как его желание наваливается на меня всей своей тяжестью. Мои ногти впились в края акриловой ванны до хруста.