Хатунцеву, впрочем, рассказывали одну историю. Когда окончилась горячая фаза войны в Ираке, оказалось, что за предыдущие годы случилось перепроизводство военных фотографов. Профессия эта была хоть и опасной, но хорошо оплачиваемой, вот они и расплодились. Наконец эти фотографы вернулись в Америку и мгновенно загнали в угол обычных свадебных фотографов. Те были ленивы и неповоротливы, а вот стрингеры, привыкшие снимать под огнём, ловить момент, оказались лучше прежних свадебных во много раз.
Они снимали тот момент, когда дядя Джон норовит упасть в бассейн, но ещё не упал и как тетя Пегги обляпалась тортом, а не скучные коллективные снимки.
Реальность стала вмиг динамичной – как на войне.
Потом Хатунцев не раз возвращался к этому столкновению фотографии с реальностью.
Он хорошо понимал, отчего среди фотографов на войне действовал негласный запрет на снимки плачущих детей: когда плачет ребёнок, виноват всегда противник, даже если ребёнка побил старший брат. Впрочем, все, конечно, снимали плачущих детей.
Хатунцев время от времени задумывался, что происходит с реальностью, когда она попадает в объектив, проходит через систему линз и наконец распадается на пиксели кремниевой пластинки где-то внутри. Вот был свет, и вдруг, со щелчком и шорохом, он уловлен в эту камеру, будто в тюремную, и теперь сидит и ворочается в темноте.
Давным-давно они с женой затеяли строить дачу, но строительство как-то застопорилось, потому что занималась им только жена.
И вот, как-то проведя дня три в мастерской без тоски по пустой квартире, Хатунцев встретил по дороге домой старого приятеля, физика из Оптического института.
Было время, когда они вели пьяные беседы о тайнах мироздания.
Ну и о фотографии, конечно.
Последний раз они виделись на выставке «Русский модерн» – с картинами символистов, киотами и резным буфетом. Всё это происходило в огромном здании, похожем на плоскую пачку иностранных сигарет.
По выставке ходили посетители будничного дня – мать с чрезмерно развитым сыном лет восьми (он длинно стрижен и мусолит в руках тетрадку для записей). Ребята в свитерах, богемные тётки и архитектурные студенты. Девушка в пончо, с распущенными волосами и прокуренными пальцами. Совокупление её со спутником казалось вписанным в расписание занятий. Говорила она, остановившись перед какой-то акварелью, так:
– А вот формы-то нету! Пятен накидал, а вот формы-то нету! А-аа, ничего, парниша интересный; может, научится…
И вот тогда, у старых фотографий в новых рамках, он и столкнулся с приятелем-оптиком. Хатунцев почему-то это всё очень хорошо помнил, хотя прошло много лет.