Через неделю пришёл ответ. Конверт распирала фотография, снимок статьи в журнале. Пациент, знакомое название больницы – той, где он коротал дни.
Буква была чётко видна – прямо под лопаткой.
Но больше Барановского поразила подпись под статьёй.
На всякий случай взяв с собой непочатую бутылку, он выскочил из своей комнаты. Дверь за спиной хлопнула неожиданно сильно, и Барановский скорее почувствовал, чем услышал, что гипсовый амур таки рухнул на пол.
Идти было недалеко – шесть шагов. Барановский сделал их и без стука ввалился к автору.
Вместо приветствия Барановский спросил его с порога:
– Абрамович, а вы не встречали людей с отметинами в виде еврейских букв?
Старик-психиатр посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом и стал медленно расстёгивать пуговицы рубашки. Он повернулся, и молодой врач увидел у него на спине странный крестик.
– Мой отец, – мрачно сказал Абрамович, – так и звал меня – «Алеф». У нас тут все с буквами, так назначено.
– А кто их должен сложить вместе, эти ваши буквы?
– Сами сложатся. Может, – веско ответил старик, – это память Бога, Его заметки свыше. Заметки на человеческих телах. А на чём Ему ещё записывать? Тут вопрос, имеем ли мы право читать?
Они пили долго и мрачно, и бутылка Барановского растворилась в куда большем запасе Абрамовича. Пили они так, что, вернувшись, Барановский забыл захлопнуть пустую раму форточки, затянутую марлей.
Парк шумел тревожно, оттуда летели в комнату стаи комаров. Рядом с кроватью лежал амур, похожий на дохлого белого голубя.
Комары мучили Барановского всю ночь.
Он расчесал себе спину, а наутро зуд усилился. Барановский встал спиной к мутному зеркалу, в которое смотрелся ещё старый князь, держа другое – зеркальце для бритья – перед глазами, и увидел то, что ожидал.
Под лопаткой у него, перевёрнутая, но хорошо видная в зеркале, горела буква «я».
По направлению от думы к торговым рядам медленно подвигается санитарная комиссия, состоящая из городового врача, полицейского надзирателя, двух уполномоченных от думы и одного торгового депутата.
Зерновоз «Валентина Серова» был под ними.
Он шёл, переваливаясь на волнах, но ровным курсом, и могло показаться, что судно совершает обычный рейс.
– А кто это – Серова? – спросил Вольфганг.
– Actress, – не вдаваясь в подробности, ответил Ванюков. – Soviet.
– Толстая? – переспросил коллега; его русский язык часто приводил Ванюкова в замешательство.
– В смысле?
– Ну это… Актрисы прошлого всегда либо толстые, либо худые. Теперь – только худые. А вот раньше всё по-другому. Раньше была Марика Рёкк… И Мэрилин Монро была толстая.