Туда-то и вставили серую гофрированную трубу.
Шланг начал содрогаться, и минут через двадцать дело было сделано.
Подождав минут пять, Николай Павлович велел отодрать фанеру. За ней обнаружилась ровная стена. Даже цвета она была такого же, что и поверхность рядом.
Николай Павлович для вида попридирался к цвету и фактуре, но было видно, что он доволен.
Жилица Спирина вдруг сгустилась из серого рассветного воздуха и проблеяла что-то про квартплату.
Николай Павлович ответил коротко: «Перерасчёт со следующего месяца», и она поймала эти слова, как нищенка – брошенный рубль.
Я сделал последнюю запись в книге вызовов, все мы расписались внизу.
Выходя последним, я послал жилице воздушный поцелуй. От ужаса она рванулась в сторону, ударилась о стену и скрылась в глубине квартиры. Этого баловства Николай Павлович не одобрял, но он уже был десятью ступенями ниже.
Стукнула дверь, и я догнал своих на следующем пролёте.
Жилищная комиссия спускалась по лестнице в полном составе.
Сторонясь ото всех, тщательно оберегая маленький железный сундучок, запертый в комоде, Солодовников умер так же неожиданно, как и его брат.
Мы сидели у камина долго.
Поговорили уже и о политике, и о погоде. В комнате, настоянное на табачном дыме, царило спокойствие и расслабленность – день наш, никуда ехать поутру не надо, торопиться некуда. Меня взяли с собой из жалости – я долго просил познакомить меня с Академиком, что жил на краю Тимирязевского парка в бывшем посёлке художников. Академик был, впрочем, не художником, а архитектором.
Наконец товарищ мой, пожарных дел мастер Терехов, повёз меня к Академику. Он ехал туда с отцом, который сидел на заднем сиденье, будто большой филин.
Меня посадили на переднее, и мне всё казалось, что большая птица внимательно меня изучает – не клюнуть ли в затылок? Но я почувствовал, что быстро прошёл проверку. Отец Терехова жил где-то за городом и виделся с сыном от случая к случаю. Но между ним и сыном чувствовалась крепкая связь, и расстояние им явно не мешало.
Теперь я слушал стариковские разговоры, сам не вмешиваясь в них. Академик тоже внимательно смотрел на меня, взвешивая. Я был оценён и найден не слишком лёгким, но годным для того, чтобы сидеть у камина.
Академик говорил о том, что меня всегда интересовало, – он служил в Архитектурном надзоре. А слово «архитектор», как я всегда помнил, означало человека, надзирающего за устойчивостью. Архитектурный надзор занимался очень странными делами, и не сразу я узнал, что его епархия – не только устойчивость зданий, но и устойчивость мира вообще.