А потом следующий скачок произошёл в начале пятидесятых – ракеты большой дальности, возможность полететь в космос, ядерная энергия и счётно-решающие машины. Всё это уже было – а потом снова шло время, и цивилизация сосредоточивалась. И всё подлежит учёту и переписи.
– Что, сейчас будет новый взрыв?
– Это не важно, главное, чтобы не было паники. А то и вам, и мне придётся попробовать себя в роли капитана. Того капитана, что выстрелами из револьвера отгоняет озверевших джентльменов во фраках от шлюпок, чтобы посадить туда женщин и детей.
Мы вышли из здания и молча пошли по Мясницкой.
Я думал, что и в этот раз всё прошло правильно: человек, вдруг споткнувшийся о личные страдания, ищет выхода, перемены участи. Так в старые времена каторжники от тоски и отчаяния совершали в остроге нечто такое, за что их отправляли дальше в глушь, бывало – на смерть. Это было наказанием, но участь менялась, и перед глазами у них теперь были новые картины.
Так произошло и с Иваном. Он шёл сосредоточенный, но не подавленный.
Явно этот разговор и всё произошедшее ему понравилось.
Нищий на углу словно ждал нас и, только мы поравнялись с ним, снова запел свою песню: «А на улице Герцена будет расщеплённый учебник. Тогда учебник будет проходить через улицу Герцена, через гастроном номер двадцать два, и замещаться там по формуле экономического единства. Вот в магазине двадцать два она может расщепиться, экономика! На экономистов, на диспетчеров, на продавцов, на культуру торговли… Так что в эту сторону движется вся экономика…»
Иван остановился перед нищим и сказал, прямо глядя нищему в лицо: «Илья Муромец работает на стадионе „Динамо“. Илья Муромец работает у себя дома. Дак что же, будет Муромец, что ли, вырастать? Илья Муромец, что ли, будет вырастать из этого?»
И тогда нищий поклонился ему.
В пояс поклонился, как новому начальнику.
– Квартирами занимается жилищная комиссия, – сказал Сотников. – Они в этом деле больше хозяева, чем я.
На звонок открыла женщина в халате. В тусклом свете лампочки она казалась мёртвой – серое лицо и выбеленные волосы.
– Жилкомиссия! – сказал Николай Павлович, будто помахал в воздухе гирей.
Женщина молчала.
Мы ступили в квартиру, как десантники в пустоту. Жилица прижалась к стене и, наконец отворив рот, пискнула что-то про бумаги. Я потянулся за своей амбарной книгой, но не тут-то было.
– Бумаги у нас есть, – веско сказал Николай Павлович, – да что ты понимаешь в бумагах, Спирина Елена Николаевна, незамужняя, временно неработающая, иди к себе лучше, не засти нам электрический свет. Жилищная комиссия не к тебе пришла, а по соседству.