Только Николай Павлович, которого потом несколько раз вызывали консультировать этот случай, мог поведать нам, что там вышло, но на то Николай Павлович и служил в Жилищной комиссии сорок лет, чтобы ни с кем не делиться лишним.
А вот своей осторожностью, своими навыками и своими рассуждениями он как раз делился.
Теперь он стоял перед дверью комнаты в коммуналке. Дверь была знатная, родом ещё из позапрошлого века, и на ней сохранились следы множества жильцов.
Замки меняли несколько раз и, судя по всему, один раз дверь даже вышибали.
При этом она не единожды была покрашена ужасной коричневой краской.
Краска залила замочные скважины: одну намертво, а внутри другой навернулись застывшие наплывы и капли. Впрочем, одна замочная скважина была новенькой и следов краски не хранила.
Тут включился свет, и через минуту появился наш Серёжа. Извиняющимся тоном он сообщил, что тут стояли «жучки», а не обычные пробки. Чего уж говорить об автоматах, вот полыхнёт и…
– Не болтай, – беззлобно прервал его Николай Павлович. – Тут дело серьёзное, нужно подумать. Лучше, Серёжа, принеси на чём сесть.
«На чём сесть» оказалось сперва стулом для Николая Павловича, а затем табуреткой для меня, которую принесла всё та же соседка.
Серёжа остался стоять у нас за спинами.
– Так, – вышел из транса Николай Павлович. – Открой дверь, только внутрь не суйся.
Серёжа повозился с замком, и скоро замок обиженно щёлкнул.
Николай Павлович аккуратно отворил её, и мы уставились в черноту.
Наш начальник поманил соседку и строго сказал:
– Швабру дай.
Женщина принесла швабру, и Николай Павлович засунул палку, не снимая тряпки, внутрь и нажал ею что-то. Внутренность комнаты озарилась противным жёлтым светом.
Соседка вдруг выплыла из коридорного сумрака, как рыба в аквариуме, и сообщила, что будет понятой.
– Нет, понятые нам без надобности, – просто сказал Николай Павлович, но сказал так, что соседку вышибло из поля зрения, как пробку из бутылки с шампанским.
Мы же снова заглянули внутрь.
Посередине комнаты стоял круглый стол овальной формы , покрытый скатертью. Даже на расстоянии было видно, какая она пыльная.
Несколько людей в старинного покроя пиджаках уныло смотрели со стен. Стёкла на портретах были припорошены пылью, как и всё в комнате.
Шторы закрывали вид из окна, а на тускло блестевшем паркете у стола лежал стакан.
Сперва я подумал, что Николай Павлович сшиб его шваброй, но тут же понял, что шваброй до него никак не дотянуться.
Стакан уронили давным-давно, и след уронившего в этой комнате давно простыл.
– Вот скажи мне, Серёжа, – сказал наш начальник, – ничего необычного ты не замечаешь?