Отец подытожил:
– Ну вот и всё.
Смерть с видимым раздражением заметила:
– Вы поддались.
– Какая разница, ведь правила соблюдены.
– Жаль.
– А уж мне-то как! – ответил отец тусклым голосом.
Отец встал и принялся собираться. Смерть тоже встала. Я с запозданием понял, что случилось что-то страшное и непоправимое.
– Да, милый, – ласково сказала Смерть. – Они ведь играли на жизнь – такое правило положил Иегуда своему партнёру, и правило должно быть соблюдено.
Отец стоял уже в пальто. Он цапнул со стола недопитую бутылку – я клянусь, в ней оставалась половина – и теперь держал горлышко, как рукоятку гранаты.
– Ты меня очень обяжешь, – сказал он, – если не будешь сейчас вставать и прощаться.
Иосиф, стоя в другом углу треугольника, развёл руками: «Я-то, дескать, что могу сделать? Я – вечный, но тут не главный».
И все они вышли разом, оставив меня в пустой комнате, за окнами которой сгустилась холодная чернота.
А тут было светло, и отопление хорошо работало.
Только одиноко висело на стуле моё наследство.
– «Тайная цыфирь, или Новая азбука для письма вязью»! – сказал Басманов, подавая свиток.
Барановский поселился во флигеле больницы и по утрам изучал лепнину на потолке.
Амуры летели между трещин и, как голуби, гадили на пол белым.
Он даже передвинул кровать от стены, опасаясь, что гипсовый амур как-нибудь ночью бросится на него врукопашную, не ограничившись стрелами.
Распределение было неудачным, но на удачное он и не рассчитывал. Три года – и он покинет этих сумасшедших и отправится в мир чистой науки. Впрочем, психиатру не пристало называть их сумасшедшими. Это было слово неверное – они были просто «пациенты».
Больница поселилась в старой усадьбе на окраине мегаполиса.
Вроде и город, а вроде и нет – огромный парк рядом с кольцевой дорогой, вечером можно выбраться в театр, если не хочешь нарушать с коллегами указ по борьбе с пьянством.
Больница состояла из трёх корпусов: главный и ещё два полукругом, по границам большого двора, поросшего редкой травой. Барановскому рассказали, что князь тут устраивал парады из крепостных, вспоминая свою боевую молодость. Барановский всё время путал имя давнего владельца, несмотря на то что оно было похоже на его собственное. Главное, он не путал больных. Но всё же – Бобринский или Боровский… Нет, не важно.
Его учитель, старый профессор, рассказывал на лекции, что к моменту полётов в космос алкоголики перестали видеть чертей. Некоторые видели немцев-карателей, кто-то – инопланетян, а вот черти пропали: сменился контекст психоза.
Исчезли воображавшие себя Наполеонами. Сейчас в палате найдёшь разве что Сталина.