Раевский шёл по коридорам и думал о человечестве, которое теперь раз в неделю будет слушать, как зло отвечает на вопросы добра в прямом эфире. «Впрочем, какое добро, да и зло теперь – просто сумасшедший в клетке. Сумасшедший, похожий на обычного школьного учителя. Учителя-людоеда. Скольким из нас учителя выели мозг за одиннадцать лет? А этот просто делал такое буквально. Или, как он считает, мы действительно спрятались от него за решётками, а он наблюдает за нашими повадками?»
Когда он садился в автомобиль, то на минуту замешкался. Снова подул ветер, и Раевский поразился тому, как этот звук напоминает волчий вой. Раевскому вдруг показалось, что бетонный волк встряхнулся и радостно оскалил пасть, глядя на него.
Но нет, это только показалось.
Понравилось ему и другое изобретение Леонардо – камера-обскура: когда на листе белой бумаги явилась живая картина, где можно было отчетливо видеть, как вертятся колёса мельницы, стая галок кружится над церковью, серый ослик дровосека Пеппо, навьюченный хворостом, перебирает ногами по грязной дороге и верхушки тополей склоняются под ветром, – Франческо не выдержал – захлопал в ладоши от восторга.
Хатунцев давно увлекался фотографией – ещё с тех пор, когда проявлять плёнки и печатать снимки нужно было дома.
В наследство от отца ему достались чёрные банки для проявки с крутящейся серединой, кюветы разных размеров, градусники для выдерживания точной температуры при цветной печати и гигантский увеличитель, похожий на гиперболоид инженера Гарина, если бы инженер и его творение существовали в реальности. У отца было много фотоаппаратов – одних «Зенитов» несколько, «Киев», какие-то древние широкоплёночные уродцы, совсем ветхие аппараты, что снимали на фотопластинки.
Фотографии отец действительно печатал дома – в ванной, конечно. Так тогда делали все, хотя, наверное, кто-то печатал и в занавешенной кухне.
Однажды Хатунцев стал копаться в отцовских снимках, что валом лежали в старых чемоданах, и расстроился. Отец снимал очень технично, а сыну было неинтересно смотреть на результат.
Хатунцев нашёл несколько сот снимков маленького мальчика, а занимали его только те, в которых присутствовала какая-то деталь времени.
Например, педальная машинка-кабриолет. Или же сценка, как дедушка протягивает внуку рюмочку водки и огурчик, сурово смотрит на деда бабушка, мать смеётся на заднем плане, а мальчик, недоумевая, смотрит на них, запертый в высоком детском стульчике для еды.
Таких стульчиков уж нет, понимал Хатунцев, но есть навсегда остальное – Красная площадь, Дворцовая площадь и Мавзолей. Миллионы туристов это давно сфотографировали, а отец тогда старался, приходил, видать, ранним утром, чтобы никто не попал в кадр. Уже тогда профессиональные фотографы всё это сняли, а потом напечатали в альбомах. Много лет назад, когда отец снимал ангела на верху колонны, альбомы с их высокой духовностью оставались дефицитом, и он снимал дефицитные виды, а ночью печатал их в ванной.