А теперь сын, стоя над грудами Медных всадников и Мавзолеев, как-то затосковал.
Всё было напрасно.
Даже застольные фотографии Хатунцев любил больше. На них можно было рассмотреть, что люди ели и пили. Пережившие голод, они хвастались изобилием на скатерти. На некоторых снимках был ещё баянист, потом он исчез, смыло его проявителем-закрепителем, вместо него появился человек с гитарой. Патефон пропал… В шестидесятые ещё были патефоны, помаячил этот хитрый агрегат на заднем плане да и исчез.
Всё остальное навевало грусть. Потому что была эта выдуманная духовность и адский труд по проявке и печати. И рождал этот труд такие фотографии, что печатали раньше в журнале «Здоровье»: мать вела мальчика по полю – конечно, снято в контражуре – или играл выцветшими красками сквозь ветки деревьев карельский закат.
А Хатунцев хотел свои машинки, игрушечный автомат, который дед его переделал так, что чёрный монстр при стрельбе мигал лампочкой. Но духовность из журнала «Советское фото» съела и автомат, и машинки. А если же это съела духовность из «Чешской фотографии», так ещё хуже. С чешской фотографией совершенно невозможно бороться. Чуть что, и тебя спросят: «Ты что, против Пражской весны?»
Отец Хатунцева действительно выписывал чешский журнал по фотографии. Этот чешский журнал был большой, необычного формата и похож на настоящий альбом. Удивительно, что он был на русском языке. Там, кажется, ещё были голые женщины.
И вот Хатунцев возвращался к вопросу, который мучил его давно: что остаётся от фотографа? Фотографии на фоне Эйфелевой башни, которые делают туристы, по качеству куда лучше тех, отцовских. Только его нет на них, а с тех пор человечество научилось снимать себя со своей же руки. Хатунцев смотрел на самого себя в кроватке, коляске и на выпасе среди трав и печалился: «Неужто это вместо меня? И вместо отца? Ну, наверное, вместо».
Он перестал с тех пор фотографироваться. Теперь его фотографии были только на чёрном фоне, где белые разводы суставов и прочие пятна – смотреть на просвет.
Сутки Хатунцева именно тогда стали делиться на светлую часть, когда можно было жать на кнопку фотоаппарата, и темноту ванной комнаты. И эту тьму, красный свет и медленно проявляющиеся на листе униброма детали он любил больше, чем сам процесс съёмки. Это было похоже на то, с каким чувством охотник подходит к капкану – кто там, как там?..
Но потом пришла эпоха цифрового фото, и увеличитель переехал в дальний угол мастерской.
Прошло много лет, но время от времени Хатунцеву снилось, как он заходит в свою крошечную ванную, где на досках, перекинутых через ванну, уже стоит увеличитель, красный фонарь и расставлены кюветы. Наконец он берёт пинцет и в этот момент вспоминает, что забыл обмотать огромный выключатель, что торчал на стене снаружи, специальной тряпкой, чтобы домашние случайно не включили свет. И тут он просыпается и ещё долго слышит раздающиеся из сна, приближающиеся шаги жены по коридору.