Вдруг старик ощутил странное беспокойство – ему показалось, что земля двигается. Это движение напоминало землетрясение, только очень небольшое и растянутое во времени. Он был свидетелем двух страшных землетрясений – в сорок восьмом и шестьдесят шестом – и десятка маленьких, но это явно было не землетрясение.
Он побежал не к лагерю, а к раскопу.
Старик всмотрелся в камни и увидел, что они дрожат и движутся.
Сзади к нему подошёл ученик, зачарованный этим зрелищем.
Камни дрожали и постепенно пропадали из виду.
Сначала старику казалось, что они, как кроты, закапываются глубже, но потом он увидел, что они становятся прозрачнее. Весь город начинал движение, постепенно пропадая из глаз – и здесь, на поверхности, и внутри холма.
Старику впору было впасть в отчаяние, но он пришёл в восторг – спокойный и яркий восторг наполнял его душу.
Перед ним был настоящий кочевой город, и оттого он так долго не мог его найти. Он обнаружил кочевника случайно – видимо, во время остановки. Вот, отдохнув, он уходит, уходит медленно и скоро совсем уйдёт.
Старик думал о том, что город сильнее людей, которые живут в нём, это существо более высокого порядка – и вот он движется сам по себе. Есть города осёдлые, а этот оказался кочевником.
В этот момент он до конца ощутил, что чувствовал неизвестный народ, начиная протяжную песню об оставленном рае. Город оставил их, и они пустились в странствие за ним.
Старик стоял на краю раскопа и чувствовал себя старым капитаном, который увидел наконец кита удивительной белизны. Кита невозможно поймать, можно только увидеть и запомнить навсегда. Вот он уходит вдаль, пуская струю воды вверх, будто прощаясь.
Зелень, сады, журчание воды в фонтане, крики верблюдов и ослов, смех женщин и крики детей – всё становится призрачным и смешивается с землёй.
Город сам выбирает, что ему нужно, а что нет, и люди счищаются с него, как ракушки с днища корабля. Не кочевники оставили город, а город покинул их, ушёл по делам, не заметив воплей и плача.
Старик уже стал свидетелем чуда, а большего ему не нужно было.
Ему только немного было жаль, что жизнь его кончается и он не успеет всё это записать.
Холм дрожал, рядом прыгал, как дурак на пожаре, его непутёвый ученик.
Его старому археологу стало даже жаль.
Когда он, старик, уйдёт вслед за этим городом, ученику придётся волочить на себе груз славы и объяснений.
А пока ученик орал и подпрыгивал.
И в такт ему стал кричать маленький ослик старика.
Но вот после ужина, когда братья сидели с трубками у камина, в котором, весело потрескивая, горел торф, и собаки лежали у их ног, а чёрный кот старой стряпухи, полузакрыв глазки, расположился на коврике между ними, Фергас словно очнулся и рассказал брату о том, что с ним приключилось.