Николаю Степановичу стало нестерпимо холодно, и он ощутил прилив жалости не к себе, а к тем пчёлам, что ждут его под снегом. Издалека долго течёт его река… Справится ли со всем его напарник? Сухона… Река тут с ударением на первом слоге – зачем он это запомнил? Документы на пасеки у них в беспорядке, неловко всё получилось; хорошо, что родственников у него нет, но распорядится ли партнёр в оттепель убрать с ульев снег… Этот поток мыслей прервал мальчик.
– Мороз, дедусю? – произнесло вдруг юное создание; взгляд мальчика оставался при этом холодным и колючим.
– Мороз, внучек, Боже його помнож! – вдруг услышал Николай Степанович собственный голос. Как и почему он это сказал, из каких родовых глубин выплыли эти слова, так и не понял.
Тот Дед, что стоял за креслом, вдруг улыбнулся:
– Ну и хорошо. Оставь его, он негордый и сообразительный, пригодится ещё.
– И добрый, – вдруг добавила Снегурочка.
Только те семена, которые уже тронулись в рост, Лысенко ставил под действие сравнительно низких температур – и не на случайный срок, как это делали Максимов и Пояркова, а на вполне определённый период времени, который необходим растению данного сорта пшеницы для того, чтобы пройти первую стадию развития – стадию яровизации.
Ляпунов старел одиноко, и старение шло параллельно – и в главной жизни, и в параллельной, тайной.
Старик Ляпунов был доктором наук и доживал по инерции в научном институте. Одновременно он служил в загадочной конторе, настоящего названия и цели которой он не знал, кем-то вроде курьера и иногда – швейцара. Курьерские обязанности позволяли ему время от времени забегать в пустующее здание института, но стариковские учёные советы шли реже и реже. Физика низких температур подмёрзла, движение научных молекул замедлилось, и даже адсорбционный насос неудивительным образом исчез из лаборатории Ляпунова, проданный кем-то из руководства. Новые лихие времена пришли неотвратимо, как бой курантов. Жидким гелием испарились научные склоки и научные темы, жидкое время утекло сквозь пальцы.
– Благодаря бульварным романам гражданин нового времени смутно знает о существовании Второго начала термодинамики, из-за порядкового числительного подозревает о наличии Первого, ну а о Третьем не узнает никогда. – Губы заведующего лабораторией шевелились не в такт звукам речи. Шутник-заведующий был ровесником Ляпунова, но, в отличие от него, был абсолютно лыс.
Он пересказывал Ляпунову невежественные ответы студентов и их интерпретацию теории жидкого времени, снова вошедшую в моду. Время, согласно этой теории, текло, как вязкая жидкость, и вполне описывалось уравнением Навье-Стокса… Навьестокс… Кокс, кс-кис-кс. Крекс-пекс-фэкс… Звуки эти, попав в голову Ляпунова, стукались друг о друга внутри её. «Мой мозг высох, – думал Ляпунов, слушая рассказ о том, что Больцман повесился бы второй раз, оттого что его температурные флуктуации забыты окончательно. – Это была моя теория, если так можно говорить об идее, которая одновременно проникла в умы десятков человек лет двадцать назад. Да что там двадцать, ещё сто лет назад в сводчатом подвале университета на Моховой построили первый несовершенный рекуператор».