В феврале 1931 года грозное политбюро отделило Москву от области. И потом Москва жила, понемногу отхватывая у области населённые пункты, и в шестидесятом получила границей Кольцевую дорогу.
Это я знал и так, но меня интересовали именно межевые знаки, границы между московскими городами.
Потом младший Терехов пошёл в сени за дровами. Вязанка была красиво упакована в блестящий пакет с биркой. Было чудно́ топить камин в доме, стоящем на краю леса, покупными дровами, что только что лежали в магазине между шампунями и свежей клубникой.
Я посмотрел на его отца – тот сидел, прикрыв глаза, будто спал. Отец всегда был занят странными вещами, и Терехов никогда не спрашивал, зачем папа исчез на месяц или отчего сыну надо везти через весь город настоящего шамана с бубном. Как служба Архитектурного надзора была связана с этими чудесами, он знал не так много, а мне рассказывал ещё меньше.
Нас окружала тишина. Виноградная гроздь из многих городов, огромный улей из миллионов сот, который никогда не спит, будто растворился в морозной ночи. Будто нет ничего – ни тысяч ночных машин, ни холодного света в операционных, ни воя «скорой помощи», ни движения под землёй, ни плывущих в небе самолётов. Рядом, практически за забором, потрескивал зимний лес. Скрипели и тёрлись друг о друга сосны. Там, в отдалении, было кладбище академиков – это были другие академики, что занимались своими сельскохозяйственными науками в глуши, пока Москва не обступила их опытные поля. Сельскохозяйственные академики легли в землю между сосен, и это было странное кладбище, на которое редко кто забредал, а когда туда случайно выходила по тропинке влюблённая пара, то бежала со всех ног.
Всё спало: и лес, и мёртвые академики, и жучки под корой, и червяки в грунте.
Вокруг был мягкий снег, первый настоящий снегопад года.
Где-то в глубине Тимирязевского парка заухала ночная птица.
– Всё равно тревожно, – будто услышав мои мысли, сказал отец Терехова. Впрочем, никакого «будто» не было, я верил в то, что старик действительно слышал мысли, да и не только мысли.
– Чего боишься? – спросил Терехов-младший.
– Известно чего боюсь, – ответил старик. – Смерти боюсь. Вернее, опасаюсь.
Академик ушёл на кухню и зазвенел оттуда бутылками. Я тоже поднялся и в дверях услышал голос друга:
– Тогда я тоже опасаюсь. У нас служба известно какая – девки любят, форма красивая, а пожар начнётся, прям хоть увольняйся.
– У нас опасности разные, – отвечал ему отец. – Ты не забудь мне напомнить, я тебе расскажу смешную историю про прежнего хозяина этой дачи. Вернее, про бывшего хозяина мастерской. Тут, видишь, всё перестроено, а ведь на месте камина раньше была печь для отливки статуй.