— Доброе утро, — говорит она, и голос у неё слишком бодрый, почти стеклянный. — Выспалась?
— Ага, — вру я.
Мы едим молча. Гулко тикают часы на стене — единственное, что мы не упаковали, потому что они крепятся к штукатурке, и мама решила оставить их «новым жильцам». Я ненавижу эти часы. Они всегда отсчитывали время, которого у нас не было.
Ровно в девять раздаётся звонок в дверь.
Я открываю. На пороге стоят двое грузчиков — молчаливые, усатые мужчины в синих комбинезонах. Они кивают, проходят внутрь и начинают выносить коробки. Я смотрю, как исчезает моя жизнь — по одной картонной единице.
Машина останавливается.
Я слышу, как мотор замолкает, и наступает тишина — такая густая, что можно резать ножом. Только дождь всё ещё барабанит по крыше, но здесь, за высоким забором, он звучит иначе — глуше, будто дом сам приглушает чужие звуки, не желая впускать их в своё пространство.
Я выхожу из машины, и первое, что бросается в глаза, — это запах. Сырая земля, мокрые листья, хвоя — рядом, кажется, растут сосны. И ещё что-то неуловимое, дорогое — запах камня, древесины, обработанной дорогим маслом, и, возможно, табака. Кто-то курит здесь часто, и дым въелся в воздух.
Дом огромен. Я знала, что Игорь богат, но видеть и знать — разные вещи. Двухэтажное здание из серого камня и тёмного дерева, с большими панорамными окнами, за которыми угадываются тяжёлые шторы. Крыша уходит высоко, с черепицей тёмно-коричневого цвета. Входная дверь — массивная, дубовая, с коваными ручками, похожими на ветви деревьев. Всё здесь выглядит так, будто его создавали не строители, а художники — с любовью к деталям, с пониманием красоты.
Я чувствую себя букашкой, которую случайно занесло ветром в чужой муравейник.
Мама уже рядом, она поправляет волосы, одёргивает свитер. Она волнуется — я вижу это по тому, как её пальцы дрожат. Она хочет выглядеть хорошо. Она хочет, чтобы здесь всё было хорошо.
— Пойдём, — говорит она и берёт меня за руку, как в детстве.
Я позволяю. Потому что сейчас мне тоже нужно, чтобы кто-то держал меня за руку.
Грузчики уже таскают коробки — я слышу их приглушённые голоса и тяжёлое дыхание. Игорь встречает нас на пороге. Он улыбается — широко, искренне, по-хорошему. Он в дорогом свитере и домашних тапках, и это почему-то делает его человечнее. Не таким пугающим.
— Девочки мои, — он обнимает маму, целует в щёку. Потом смотрит на меня, и его взгляд теплеет. — Алиса, добро пожаловать домой.
Домой. Он сказал «домой».
Я выдавливаю улыбку.
— Спасибо, Игорь Александрович.
— Просто Игорь, — поправляет он. — Мы же семья теперь.