Сердце колотится уже не ровно — рвано, панически, как загнанный зверь. В висках стучит кровь, и я слышу этот стук — тук-тук-тук — как чей-то злой, насмешливый голос, который говорит: «Ты же переживаешь за него. Даже сейчас. Даже после всего».
Я трясу головой, пытаясь прогнать картинку. Но она не уходит. Она въелась в сознание, как заноза, как тот самый взгляд на лестнице в первый день, как его голос, произносящий моё имя — «Алиса» — с таким холодом, что у меня до сих пор мурашки.
Почему я вообще о нём думаю?
Почему меня колотит от страха за человека, который назвал меня «никем»? Который смотрит на меня так, будто я мусор на пороге его дома? Который сказал, что я сама виновата в том, что случилось, и в следующем предложении — что он не шевельнётся, если на меня снова нападут?
Я должна злиться на него. Должна ненавидеть. Должна радоваться, что его нет дома, что его комната наверху пуста, что я не слышу его шагов в коридоре над своей головой.
Но я не радуюсь.
Я сижу в темноте, обхватив колени руками, прижав подбородок к груди, и считаю минуты.
Они ползут медленно — как черепахи, как расплавленный свинец. Каждая минута длится час, каждый час — вечность.
Я смотрю на телефон — половина второго.
Он не вернулся.
Я специально прислушивалась к шагам в коридоре — ни разу. Ни скрипа половиц, ни хлопка входной двери, ни его тяжёлой, раскачивающейся походки. Только ветер за окном — он сегодня особенно сильный, завывает в трубах, стучит ставнями, — и редкие, далёкие звуки проезжающих машин.
Села бы я в такую машину сейчас? Поехала бы искать его? У меня нет прав. Нет машины. Даже номера его телефона нет — я не просила, а он не предлагал. Мы живём в одном доме, но даже этого не сделали — обменяться номерами на случай.
«На случай чего?» — спрашиваю я себя и сама же не знаю ответа.
А вдруг с ним что-то случилось?
Я просыпаюсь от того, что дом гудит.
Это не звук — скорее вибрация, которая просачивается сквозь стены, сквозь подушку, сквозь мои сомкнутые веки. Глухое, басовитое урчание жизни — где-то хлопнула дверца шкафа, где-то зашумела вода в трубах, где-то мама поставила кастрюлю на плиту, и металл звонко ахнул. Утро в этом доме всегда начинается не с тишины, а с тихого, настойчивого пробуждения всех вещей.
Я открываю глаза. За окном — сентябрьское небо, выбеленное, как старая простыня, с редкими разрывами, где угадывается бледная голубизна. Солнце не светит — оно лишь угадывается где-то за толщей облаков, разливая по миру молочный, нерешительный свет. Шторы колышутся от сквозняка — я чувствую, как холодный воздух заползает под одеяло, щиплет лодыжки, заставляет поёжиться.