— Нет, я Светлана Павловна, секретарь. Лариса Владимировна — завуч, она подойдёт через десять минут. Вы пока присядьте.
Я сажусь на стул у стены. Светлана Павловна возвращается к компьютеру, изредка поглядывая на меня поверх очков. Я чувствую себя как на собеседовании — неуютно, но терпимо.
Минут через десять в кабинет входит женщина. Лариса Владимировна. Высокая, худая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Острые черты лица, пронзительные глаза. Одета в строгий тёмно-синий костюм, на груди — кулон в виде кисти. Она производит впечатление человека, который не терпит глупости и ценит только профессионализм.
— Алиса? — она смотрит на меня, и я встаю.
— Да, здравствуйте.
— Показывайте свои работы.
Без «как дела», без «расскажите о себе». Сразу к делу. Мне это нравится. Не люблю пустых разговоров.
Я достаю папку с рисунками — лучшие натурные работы, портреты, несколько композиций, сделанных в академии. Лариса Владимировна берёт их, отходит к окну и начинает листать. Медленно, внимательно, иногда задерживаясь на какой-то детали. Я вижу, как её глаза сужаются, брови сдвигаются — она изучает каждую линию, каждый штрих.
Я задерживаю дыхание. Сердце колотится где-то в горле.
— Садись, — наконец говорит она, и я плюхаюсь на стул. Она садится напротив, кладёт мои рисунки на стол. — Техника хорошая. Постановка руки видна. Но… ты не раскрываешься.
— Что? — не понимаю я.
— Ты рисуешь правильно. Но не чувственно. Как будто боишься добавить что-то от себя. Боишься ошибки, — она смотрит мне прямо в глаза. — В академии тебя научили держать карандаш. Но не научили кричать. Почему?
Я молчу. Что я могу ответить? Что внутри меня — холод? Что я боюсь показать свою боль, потому что она слишком личная? Что я привыкла прятать всё за правильными линиями и выверенными пропорциями?
Лариса Владимировна вздыхает.
— Впрочем, это дело наживное. У нас ты сможешь поработать с живыми темами, не только с натурой. Мы готовим прикладников, а не академистов. У нас важнее идея, а не техника. Справишься?
— Да, — говорю я. Мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую.
Вечер опускается на дом неожиданно быстро. Только что за окном было серо-голубое небо с прожилками заката, и вот уже — густые синие сумерки, в которых деревья в саду превращаются в молчаливых стражей. Я сижу на подоконнике в своей комнате, поджав колени к груди, и смотрю, как зажигаются уличные фонари за забором. Они горят тускло, оранжевым, как свечи в банках.
В коридоре раздаются шаги — мягкие, знакомые. Мама.
Она входит без стука — как всегда. На ней домашнее платье цвета тёплой охры, волосы распущены, и она выглядит уставшей, но довольной. Как после долгой, хорошей работы.