И не заметила их сразу.
Они вышли из-за угла.
Из тени, из подворотни, из ниоткуда — как грибы после дождя. Двое. Я подняла голову, когда они уже были на тротуаре, метрах в двадцати.
Парни. Куртки — чёрные, дешёвые. Шапки натянуты до бровей. Кроссовки шаркают по асфальту. Один повыше, тощий, с длинными руками, которые болтались как плети. Другой пониже, коренастый, с широкими плечами — такой обычно много ест и мало думает. Лиц я не разглядела — темно, да и капюшоны натянуты.
Поначалу я не подумала ничего плохого. Мало ли кто идёт по улице в девять вечера. Может, тоже спешат домой. Я просто ускорила шаг, потому что автобус не ждёт.
Но они ускорились тоже.
— Эй, красавица, — окликнул меня тот, что повыше. Голос — наглый, жирный, как майонез, с лёгкой хрипотцой. Пьяный что ли? Или просто уверенный в своей безнаказанности. Такие голоса я слышала в школе от хулиганов, которые курили за гаражами и вымогали мелочь у первоклашек. — Торопишься куда-то?
Я не ответила. Сжала лямки рюкзака покрепче — так, чтобы рюкзак плотнее прилегал к спине, его нельзя было сдёрнуть одним движением. Сердце уже забилось быстрее, но я старалась не паниковать. В конце концов, это просто улица. Просто парни. Просто голоса.
Но шаги приближались.
— Не слышишь, что ли? — второй — пониже — засмеялся. Смех противный, лающий, как у бродячей собаки, которая нашла кость. — Вежливые люди здороваются.
— Я не вежливая, — бросила я через плечо, и прибавила шагу.
Я и так шла почти бегом, но теперь это стало бегом. Пальто хлопало по ногам, рюкзак подпрыгивал на спине, в горле пересохло. Я чувствовала, как адреналин разливается по телу — холодный, колючий, он бежал от позвоночника к рукам, к ногам, заставлял мышцы напрягаться. Ладони взмокли, и я боялась, что лямки выскользнут.
Я лежу в темноте и смотрю в потолок.
Сквозь шторы пробивается слабый, мутный свет — луна или уличный фонарь, я не могу различить. Эти два источника давно слились для меня в одно — холодное, равнодушное свечение, которое не греет, но и не даёт утонуть в полной черноте. В комнате тихо. Так тихо, что я слышу, как бьётся моё собственное сердце — ровно, размеренно, но почему-то слишком громко для этого часа. Словно оно хочет, чтобы его услышал кто-то ещё.
Мама давно спит. Я слышала, как она поднималась наверх около одиннадцати, как закрылась дверь их спальни, как Игорь что-то сказал ей приглушённым голосом — и потом наступила тишина. Дом замер, как лес перед грозой, когда даже птицы затаиваются в ожидании первого удара.
Но я не могу уснуть.
Я переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди, натягиваю одеяло до самого подбородка — до тех пор, пока ткань не касается губ. Подушка холодная с той стороны, где не лежала моя голова, и я прижимаюсь к ней щекой, надеясь, что прохлада успокоит мысли. Но мысли не успокаиваются. Они лезут — навязчивые, липкие, они обволакивают сознание, как утренний туман, который не разгоняется даже с восходом.