Свежий осенний воздух ударил в лицо, когда он вышел на улицу. Холодный, колючий, он выбил из лёгких весь дым и весь этот сладкий, приторный запах клуба. Лев огляделся, ища глазами серебристый седан Марка.
И нашёл.
Но то, что он увидел, перевернуло всё внутри.
Они не уехали. Они стояли у машины — Марк и Алиса. И они целовались.
Её руки лежали на его груди. Его руки — на её талии. Их лица были так близко, что между ними не было даже воздуха. Они не двигались, не разговаривали — просто стояли и целовались, как будто весь мир перестал существовать. Как будто не было ни клуба, ни музыки, ни людей вокруг. Как будто не было его.
Лев замер.
Секунда.
Две.
Три.
Что-то внутри него — то, что он так старательно прятал, то, что он заглушал виски и сигаретами, то, что он отрицал каждый раз, когда смотрел на неё — вдруг поднялось и ударило в грудь с такой силой, что он почти пошатнулся.
Он сжал телефон в руке. Сильно. Так сильно, что пластик затрещал, и он почувствовал, как что-то хрустнуло под пальцами. Ему было плевать. Он сжал ещё сильнее, пока не понял, что экран может треснуть.
Потом разжал пальцы.
Медленно, почти механически, засунул телефон Алисы в задний карман джинсов. И развернулся.
Он не пошёл к ним. Не сказал ни слова. Не сделал ничего, что могло бы привлечь внимание. Просто вошёл обратно в клуб — мимо охранников, мимо девчонки с размазанным макияжем, мимо всего этого чёртова мира.
Он хотел выпить. Сегодня — как можно больше.
Чтобы забыть. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать, как внутри всё горит.
Он поднялся по лестнице, прошёл мимо картин, которые уже не замечал, и вернулся к бару. Бармен посмотрел на него с удивлением.
— Ещё виски, — сказал Лев. — Двойной. И без льда.
Я слышу, как машина Марка отъезжает.
Звук мотора тает в темноте — сначала он громкий, потом тише, тише, и вот уже только шорох шин по мокрому асфальту, а потом и его нет. Я стою, прислонившись спиной к воротам с внутренней стороны, и чувствую, как холодный металл впивается в лопатки через куртку. Двор погружён в темноту — только тусклый свет от окна первого этажа падает на дорожку, выхватывая из мрака мокрые листья и плитку.
Я закрываю глаза и слышу своё сердце.
Оно бьётся громко, настойчиво, как будто хочет вырваться из груди. Я прижимаю ладонь к груди, чувствуя под пальцами этот ритм — быстрый, сбивчивый, почти панический. Дыхание тоже сбилось — я дышу часто и мелко, как будто только что бежала марафон. Хотя я просто стояла.
Просто стояла и целовалась с Марком.
Я открываю глаза и смотрю в темноту двора. Где-то там, за домом, спит сад. Где-то внутри давно спит мама. А я стою здесь, у ворот, и не могу заставить себя войти внутрь.