— Ага, сейчас, — говорил он в трубку, и его голос был совсем другим — не тем, каким он говорил со мной. Мягче. Почти интимным. — Только спустился.
Я замерла.
Из динамика — громкая связь, он не удосужился убрать звук, или просто забыл — раздался женский голос. Яркий, звонкий, с нотками кокетства:
— Ну где ты там? Мы тебя ждём! Все уже собрались, только тебя не хватает. Опять будешь самым красивым на фоне?
Он усмехнулся — по-другому, не так, как усмехался мне. Легко, без напряжения.
— Еду.
Я смотрела на него, и внутри всё рухнуло.
Как карточный домик. Как стена, которую я строила из надежды, рассыпалась в прах за одну секунду. Все мои мысли о том, что мы пойдём гулять по городу, что он покажет мне что-то важное, что между нами начнётся что-то новое — всё это оказалось мыльным пузырём, лопнувшим при первом же прикосновении реальности.
Я стою у ворот и смотрю в пустоту.
Ночь обнимает меня колючими, холодными руками — ветер забирается под куртку, щиплет щёки, путается в волосах, вырывая отдельные пряди и бросая их в лицо. Я не прячусь, не отворачиваюсь — я просто стою, глядя в ту сторону, откуда должен приехать Марк, и чувствую себя маленькой, потерянной, ненужной.
Как котёнок, которого оставили на пороге чужого дома.
Я даже почти слышу этот образ — как будто кто-то поставил коробку у дверей, придавил сверху камнем, чтобы не сдуло ветром, и ушёл. А я сижу внутри, мокрая, голодная, и смотрю на закрытую дверь, надеясь, что кто-нибудь откроет. Но никто не открывает. И не откроет. Потому что я — не их котёнок. Не их. Чужой.
В груди — странное, тянущее ощущение. Не боль, нет. Боль была бы острее, понятнее. Это тоска. Густая, как смола, она заполняет все уголки души, не давая дышать полной грудью. Я пытаюсь сделать глубокий вдох — и воздух застревает где-то на середине, не доходя до лёгких. Холодный, колючий воздух Сосновки, который пахнет мокрыми листьями и дымом из соседских труб.
Фонари светят тускло. На асфальте — лужи, в которых отражается оранжевый свет, дрожит, как живой. Я смотрю на эти отражения и думаю о том, что внутри меня сейчас такая же дрожь — мелкая, противная, которую нельзя унять.
Я даже не злюсь на Льва. Это было бы слишком просто. Слишком понятно. Я злюсь на себя — за то, что поверила. За то, что надела эту водолазку, зачесала волосы, выбрала кроссовки. За то, что ждала. За то, что в груди что-то дрожало и пело, когда он спускался по лестнице.
А он даже не посмотрел.
Прошёл мимо. Как мимо стены. Как мимо пустого места.
«Ну где ты там? Мы тебя ждём!»
Голос этой девушки всё ещё звенит в ушах — яркий, звонкий, уверенный. Она ждёт. Она зовёт. Она — та, кого видят. А я — та, мимо кого проходят.