— Лев, что ты… — начинаю я, но он уже рядом.
Он двигается быстро — хищно, плавно, как зверь, который выследил добычу и больше не намерен ждать. Я делаю шаг назад, упираюсь спиной в стену. Он нависает надо мной, закрывая свет, заслоняя собой весь мир.
— Я не могу, — шепчет он, и в его голосе — хрип, надрыв, что-то такое, от чего у меня подкашиваются колени. — Я не могу больше притворяться.
Его руки ложатся на стену по обе стороны от моей головы. Он не касается меня. Не смеет. Но я чувствую жар его тела, его дыхание на своей щеке, его запах — табак, кожа, грозовая свежесть, — и этот запах ударяет в голову сильнее любого вина.
— Притворяться? — мой голос — не мой. Тонкий, чужой, дрожащий.
— Что ты мне никто, — он наклоняет голову, и его чёлка падает на глаза — чёрные, бешеные, голодные. — Что я не замечаю, как ты ходишь по дому. Как пахнешь. Как смотришь на меня своими глазами…
Он замолкает. Сглатывает. Я вижу, как движется его кадык.
— Какими глазами? — шепчу я, хотя знаю ответ.
— Как будто я — твой личный ад, — он усмехается, но в усмешке — боль. — И ты хочешь туда попасть.
Я не отвечаю. Потому что он прав. Потому что каждую ночь я закрываю глаза и вижу его. Потому что каждое его прикосновение — даже случайное, когда наши пальцы встречаются у кофейной чашки, — обжигает меня до самых костей.
— Ты должна меня ненавидеть, — продолжает он, и его голос становится тише, глубже. — Я — сволочь. Я делал всё, чтобы ты меня возненавидела. Почему ты не ненавидишь?
— Откуда ты знаешь, что не ненавижу? — выдыхаю я.
Он наклоняется ближе. Так близко, что наши губы почти соприкасаются. Я чувствую его дыхание — горячее, прерывистое.
— Потому что ты не оттолкнула меня, — шепчет он. — Потому что ты дрожишь. Но не от страха.
Он прав. Я дрожу. Вся — от макушки до пяток, мелкой, сумасшедшей дрожью. И это не страх. Это что-то другое. Что-то, что я боялась признать даже сама себе.
— Лев… — это всё, что я могу произнести.
Его имя срывается с моих губ как молитва. Как проклятие. Как признание.
Он больше не ждёт.
Мир помещается в картонные коробки. Я никогда не задумывалась об этом раньше, но сейчас, стоя посреди своей комнаты, которая с каждым часом становится всё более чужой, я понимаю эту простую и горькую истину. Восемнадцать лет жизни — это три коробки среднего размера, два пакета из «Икеи» и один потрёпанный чемодан на колёсиках, который помнит ещё наши поездки на море, когда папа смеялся и называл меня своей принцессой.
Тогда он ещё называл.
Сейчас я сижу на полу, скрестив ноги, и смотрю на разобранную полку с книгами. Корешки смотрят на меня разноцветными буквами, будто спрашивают: «Ну что, уезжаешь? Бросаешь всё?» Я провожу пальцем по потрескавшемуся переплёту «Мастера и Маргариты» — читала в четырнадцать, ничего не поняла, перечитала в шестнадцать — расплакалась. Эта книга помнит мои слёзы. Как и стены этой комнаты. Как и выцветшие обои в цветочек, которые мама клеила, когда мне было пять, и я тогда помогала ей, размазывая клей по собственным ладошкам.