— Знаешь, — говорит он, глядя на дорогу, — я совершенно не ожидал, что ты позвонишь.
Я поднимаю голову.
— Правда?
— Правда, — он улыбается. — Но я так рад, что ты позвонила. У меня, вообще-то, были другие планы на вечер... но я с радостью от них отказался.
— Какие планы? — тихо спрашиваю я.
Он пожимает плечами — легко, небрежно.
— Неважно. Что-то там с друзьями, какая-то встреча. Не то чтобы я очень хотел туда идти. А тут — ты. И я подумал: ну, значит, судьба.
Я смотрю на него. На его тёплые глаза, на его лёгкую, как солнечный свет, улыбку. Он даже не знает, что я ждала не его. Что я стояла на холоде, думая о другом. Что я плакала — внутри, без слёз — из-за того, кто прошёл мимо.
Но Марк здесь. И он улыбается мне. И он говорит, что рад меня видеть.
В груди — странное чувство. Тёплое и колючее одновременно. Как будто кто-то зажёг свечу рядом с той пустотой, которая зияла внутри. Свеча маленькая, её свет почти не виден, но она есть. И это уже что-то.
— Спасибо, — говорю я. — Что приехал. Что не спросил... что случилось.
— Я спрошу, когда ты будешь готова, — отвечает он. — Или не спрошу никогда. Как захочешь.
Он протягивает руку и касается моей ладони — коротко, невесомо. Только на секунду. Но этого хватает, чтобы я почувствовала: я не одна.
— Поехали? — спрашивает он. — Может, кофе? Или просто покатаемся? Я знаю одно место... там красиво.
Мы приезжаем на набережную через двадцать минут.
Я даже не заметила, как мы выехали из Сосновки. Сначала были знакомые улицы — те самые, по которым я бродила в своё первое утро, когда пыталась нанести новый район на внутреннюю карту. Потом они сменились другими — более широкими, с высокими домами, с витринами, за которыми горел тёплый свет, обещая уют и покой. Я смотрела в окно на проплывающие мимо огни, на редких прохожих, кутающихся в пальто и шарфы, на светофоры, которые сменяли цвета в такт нашему движению, и чувствовала, как внутри меня постепенно отпускает.
Не совсем. Не до конца. Тоска всё ещё сидела где-то в груди, как заноза, которую нельзя вытащить, — но она стала тише, тупее. Как старая боль, которая привычно ноет, но уже не мешает жить. Я делала вдох, и воздух уже не застревал на середине — он доходил до лёгких, холодный, влажный, но живой.
Марк припарковался у длинной, выложенной серой плиткой пешеходной аллеи, которая тянулась вдоль реки. Машина мягко остановилась, мотор затих, и в наступившей тишине я услышала, как где-то вдалеке кричат чайки — или мне показалось. За стеклом — тёмная вода, почти чёрная, с редкими бликами от фонарей и огней на противоположном берегу. Где-то далеко горел мост — гирлянда из огней, которая отражалась в реке, дрожала, расплывалась, как акварель по мокрой бумаге. Красные, жёлтые, белые точки дробились на поверхности, превращая воду в живое, дышащее полотно.