Такие встречи случаются два-три раза в неделю. Всегда одинаково: взгляд, полный ненависти, молчание, и он уходит. Никогда — ни слова. Никогда — ни намёка на то, что я для него хоть что-то значу.
Кроме той ночи на кухне.
Я не забыла его слов. «Ты мне не сестра. Ты — никто». Они въелись в память, как татуировка, которую не свести. Иногда, когда я не могу уснуть, я прокручиваю их снова и снова, пытаясь понять — почему мне так больно? Почему его ненависть задевает сильнее, чем равнодушие всех остальных?
Я не нахожу ответа.
Учёба спасает меня.
Новое училище оказалось не таким страшным, как я себе представляла. Да, здесь нет мраморных полов и профессоров в дорогих костюмах. Да, аудитории пахнут пылью и старыми красками. Да, студенты ходят в потрёпанных джинсах и растянутых свитерах, и никто не смотрит на тебя свысока, если твой планшет куплен на распродаже.
Здесь всё по-другому. Проще. Честнее, что ли.
Я пришла в понедельник, как велела Лариса Владимировна. Взяла с собой папку с рисунками, зачётку из академии и справку о переводе. Секретарша Светлана Павловна встретила меня усталой улыбкой и проводила в аудиторию, где шла пара по композиции.
— Знакомьтесь, это Алиса, — сказала она, открывая дверь. — Будет учиться у нас.
В аудитории было человек пятнадцать. Кто-то сидел за мольбертами, кто-то на подоконниках, кто-то прямо на полу, раскинув вокруг себя листы ватмана. Пахло масляной краской, растворителем и почему-то яблоками.
На меня уставились несколько пар глаз. Я почувствовала себя мухой, случайно залетевшей в чужое окно. Но потом одна девушка — рыжая, в очках, с веснушками на носу — улыбнулась и помахала рукой.
— Садись сюда, — сказала она, похлопав по стулу рядом с собой.
Её зовут Катя. Она учится на втором курсе, рисует акварелью и мечтает стать иллюстратором детских книг. В первый же день она показала мне, где находится столовая, как работают принтеры и у кого из преподавателей можно выпросить хорошую оценку, если принести печеньки.
— Наша Лариса Владимировна — строгая, но справедливая, — объяснила она, жуя бутерброд. — Если увидит, что ты стараешься, простит ошибки. А если ты ленишься — лучше сразу уходи.
Я слушала и кивала. Катя говорила быстро, перескакивая с темы на тему, и её голос — звонкий, живой — заглушал тоскливую тишину внутри меня.
Очередное утро начинается с того, что я просыпаюсь от собственного будильника — наглого, звонкого, который верещит уже пятую минуту, а я всё никак не могу заставить себя открыть глаза. За окном ещё темно — осень вступает в свои права, и солнце больше не балует меня золотыми лучами в лицо. Только серый, мутный свет, который пробивается сквозь шторы, и тишина, нарушаемая редкими каплями дождя по стеклу.