— Нет, — говорит она твёрдо. — Не жалею. Игорь… он хороший. Он дал мне то, чего у меня никогда не было. Спокойствие. Уверенность в завтрашнем дне. И он любит меня, Алиса. По-настоящему.
Я верю ей. Потому что вижу — её глаза светятся, как у девчонки. И это стоит всех коробок, всех прощаний, всей моей тоски.
— Я рада за тебя, мам, — говорю я, и это чистая правда.
Мы сидим молча. За окном загорается луна — тонкий серп, похожий на улыбку. Где-то в саду ухает сова. Я чувствую, как мамино тепло проникает сквозь одежду, согревает меня изнутри.
— А у тебя какие планы? — спрашивает она. — На будущее?
Я задумываюсь.
— Учиться. Рисовать. Может, через год попробовать восстановиться в академии на заочку. Или найти работу по специальности — дизайнером, иллюстратором. Я не хочу зависеть от… ни от кого.
«Даже от тебя», — не договариваю я. Мама понимает и без слов.
— Я всегда буду тебя поддерживать, — говорит она. — Но я рада, что ты хочешь быть самостоятельной.
— Ты меня так воспитала, — усмехаюсь я.
Она убирает прядь волос с моего лица.
— Ложись спать, дочка. Завтра новый день.
— Я скоро, — киваю.
Мама встаёт, целует меня в макушку и уходит, тихо притворив дверь. Я остаюсь одна на подоконнике.
Смотрю на луну. На сад. На тени, которые движутся между деревьями — наверное, ветер.
Думаю о маме. О том, как она счастлива. О том, что я не имею права разрушать это счастье своей тоской. Думаю об училище. О строгой Ларисе Владимировне, которая сказала: «Ты не раскрываешься». Она права. Я всегда прячусь за правильными линиями. Боюсь ошибки. Боюсь, что если нарисую то, что болит, — боль станет настоящей. Материальной. Её нельзя будет спрятать обратно. Думаю о будущем. О дипломе, о работе, о своей мастерской — когда-нибудь, не сейчас. О том, чтобы стать настолько хорошей, чтобы меня заметили. Чтобы мои картины говорили за меня.
И думаю о Льве.
О том, как он стоял на лестнице, мокрый после душа, и его татуировки блестели в тусклом свете. О том, как он сказал «поздравляю» — почти вежливо, почти по-человечески. О том, что я не знаю, чего от него ждать.
Но почему-то мне кажется, что он — самый важный человек в этом доме. Не Игорь. Не мама. А он. И от того, как сложатся наши отношения, зависит больше, чем я готова признать.
Я спрыгиваю с подоконника, иду в ванную — свою, отдельную. Чищу зубы, умываюсь. В зеркале — моё лицо. Бледное, с синяками под глазами, но в глазах — что-то новое. Решимость. Или отчаяние? Я не могу различить.
Ложусь в кровать. Подушка пахнет лавандой, простыни — свежестью. В доме тихо. Слишком тихо. Я включаю на телефоне музыку — что-то тихое, инструментальное, чтобы заглушить пустоту.