Я выхожу в коридор.
Ванная прямо напротив — это удобно, почти слишком удобно для этого дома. Белая дверь с матовым стеклом, латунная ручка. Я толкаю её, захожу внутрь и закрываюсь на щеколду. Маленький металлический защёлкивающийся язычок — единственная защита от этого дома и его обитателей. Я проверяю его дважды. Не потому что боюсь. Просто… осторожность.
Зеркало над раковиной отражает моё лицо. Бледное, почти прозрачное. Под глазами — синяки, как у панды. Губы сухие, потрескавшиеся. Волосы спутаны в колтуны, торчат в разные стороны. Я выгляжу как привидение — такое же серое, неживое, случайно забредшее не в ту декорацию. Я смотрю на себя несколько секунд, пытаясь найти в этом отражении что-то знакомое. Что-то, что напомнило бы мне, кто я есть. Но сегодня отражение молчит. Оно просто смотрит, и всё.
Я отворачиваюсь.
Включаю воду.
Душ бьёт горячими струями, и я вхожу под них, закрывая глаза. Сначала вода кажется обжигающей — кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает. Но потом тепло растекается по плечам, по спине, по ногам, и я чувствую, как напряжение начинает отпускать. Медленно, по миллиметру, будто кто-то развязывает узлы, которые затянулись глубоко внутри.
Я стою под водой долго. Может быть, пять минут. Может быть, пятнадцать. Время здесь течёт иначе — вязко, как мёд. Я не считаю секунды. Я просто позволяю себе быть. Не думать о переезде. Не думать о новом доме. Не думать о Льве.
Особенно о Льве.
Но мысли всё равно лезут. Откуда-то из подсознания, из тех тёмных углов, куда я их запихнула вчера вечером. Его взгляд, когда он стоял на лестнице. Тяжёлый, колючий, оценивающий. Татуировки на шее — чёрные линии, которые обвивают горло, как змеи. Я тогда подумала: интересно, больно было делать? И сразу испугалась своей мысли. Потому что мне не должно быть интересно. Он меня пугает. Вот и всё.
Он меня пугает.
Я повторяю это про себя, как мантру. Лев — пугающий. Лев — холодный. Лев — не мой друг. Не мой брат. Не мой никто.
Я тру кожу мочалкой — жёсткой, почти абразивной, которую мама положила в ванную «для тонуса». Она оставляет красные полосы на плечах и руках, но мне нравится это чувство. Лёгкая боль отгоняет мысли. Она говорит мне: ты жива, ты здесь, ты в безопасности.
Мыло пахнет чем-то нейтральным, ненавязчивым — морской свежестью или чем-то подобным. Как всё в этом доме. Безликим. Дорогим, но пустым. Я намыливаю руки, живот, ноги, старательно, механически, как робот, запрограммированный на утренние ритуалы.
Потом выключаю воду.
Тишина возвращается — резко, как удар. Только капли падают с душевой лейки, и моё дыхание гулко отдаётся от кафельных стен. Я стою несколько секунд, глядя на стекающую воду. Она уходит в слив, закручиваясь маленькой воронкой. Моя старая жизнь ушла так же. Закрутилась и исчезла.