Три точки загораются — Ленка набирает ответ. Потом гаснут. Потом снова загораются. Я жду минуту, две, три. В ответ приходит только короткое: «Охренеть. Держись».
Вот и всё. Даже она не знает, что сказать.
Я прячу телефон в карман и смотрю на фонтан в центре парка. Вода подсвечена оранжевым, брызги разлетаются искрами. Здесь я впервые поцеловалась с мальчиком — Сашей из 11-го «Б». Это было неловко, зубасто, его губы пахли жевательной резинкой «Love is», и я тогда подумала: «Неужели это всё? Неужели ради этого снимают фильмы и пишут стихи?» Потом я поняла: настоящие поцелуи — это не жевательная резинка. Это когда в груди взрывается что-то тёплое, а потом становится больно. Очень больно. Саша ничего не взорвал. Саша был просто мальчиком, и я быстро забыла его имя.
Но парк помнит. Парк помнит всё.
Я сижу здесь, пока не темнеет окончательно. Возвращаться не хочется, но холод пробирается под джинсовку, и пальцы немеют. Я бреду обратно — мимо витрин, мимо спешащих домой людей, мимо парочек, которые держатся за руки и смеются. Они все куда-то идут. У них есть куда возвращаться.
А у меня? У меня есть пустая квартира с тремя коробками и мама, которая слишком счастлива, чтобы заметить, что я — нет.
Я засыпаю на голом матрасе — кровать уже разобрана, бельё упаковано. Укрываюсь пледом, который пахнет моим детством, и смотрю в потолок. Трещины. Я знаю каждую. Завтра я больше никогда их не увижу.
Глаза закрываются под звук маминых шагов — она ходит по коридору, проверяет, всё ли взяли, пересчитывает коробки. Я слышу, как она шепчет: «Ключи. Документы. Чашка. Чашку не забыть».
Я улыбаюсь во тьме. Она заслужила этот дом. Она заслужила всё.
А я заслужила… что? Новую жизнь? Или просто новую клетку?
Утро приходит не с солнцем, а с шумом дождя за окном.
Серое, мокрое, оно размазывает краски за стеклом, превращая город в акварельный набросок — небрежный, размытый, почти нереальный. Я открываю глаза и несколько секунд не понимаю, где нахожусь. Потом вижу голые стены, и память возвращается ударом под дых.
Сегодня.
Я встаю быстро, словно оттягивание неизбежного только усилит боль. На мне та же футболка, что и вчера — я даже не переодевалась. Волосы спутались, во рту привкус металла, но мне плевать. Я иду в ванную, смотрю на себя в зеркало.
Бледная. Синяки под глазами. Губы потрескались от ветра вчерашнего вечера. Но глаза — глаза смотрят с вызовом. Я не сломаюсь. Я не имею права.
Мама уже на кухне. Она варит кофе — настоящий, в турке, с кардамоном, как делала только по праздникам. Запах горький, терпкий, он бьёт в ноздри и заставляет желудок сжаться от голода. На столе — мои любимые сырники с вишнёвым вареньем. Мама старается. Я знаю.