Семья. Это слово звучит в моей голове как фальшивая нота. Но я киваю. Я буду стараться.
Мы входим внутрь.
Прихожая — огромная, светлая, с мраморным полом, на котором лежит ковёр ручной работы — бордовый, с восточным узором. Вешалка из массива дуба, зеркало в резной раме, под ним — старинная консоль с вазой, в которой стоят свежие пионы. Пионы в сентябре? Игорь постарался.
Я снимаю кроссовки, и босые ступни касаются холодного пола — даже через носок чувствуется ледяная гладкость камня. Мама ахает, заметив люстру над головой — огромную, хрустальную, она сверкает тысячами граней, даже в серый дождливый день.
— Какая красота, — шепчет мама.
Игорь довольно улыбается.
— Я рад, что тебе нравится.
Я оглядываюсь. Везде — порядок, чистота, дорогая мебель. Но есть в этом доме что-то холодное, музейное. Словно здесь не живут, а экспонируют. Словно каждый предмет боится, что его тронут.
И вдруг я чувствую взгляд.
Кожей, затылком, каждой клеточкой. Кто-то смотрит на меня. Не из любопытства — из оценки. Как на экспонат. Как на вещь, которую ещё не решил — сломать или оставить.
Я медленно поворачиваю голову вверх, на лестницу, которая ведёт на второй этаж.
Там стоит он.
Лев.
Я видела его раньше, но те разы были мельком — на фоне машины, на пороге, в профиль, всегда мельком. Тогда он казался просто высоким парнем с тёмными волосами. Ничего особенного. Ошибка восприятия, которую сейчас, вблизи, реальность разбивает вдребезги.
Сейчас он — целиком. Полностью. Во всей своей пугающей, почти хищной красоте.
Он стоит на верхней ступеньке, опираясь плечом о перила, и смотрит на меня сверху вниз — как сытый зверь, которому лень охотиться, но интересно посмотреть, как трепещет жертва.
Волосы. С них начинается всё. Они — чёрные, густые, непослушные, спускаются ниже ушей, падают на лоб тяжёлыми прядями, почти закрывая глаза. Небрежные, неуложенные — будто он только что встал с кровати и провёл рукой, но даже не подумал приглаживать. В них чувствуется какая-то дикая, необузданная свобода. Хочется убрать эти пряди, откинуть назад — и в то же время страшно прикасаться.
Лицо — резкое, с высокими скулами, чёткой линией подбородка и чуть горбатым носом. Губы — тонкие, но выразительные, изогнутые в полуусмешке, которая не обещает ничего хорошего. Кожа смуглая, будто он много времени проводит на солнце — или просто такая от природы, средиземноморская.
Но самое главное — татуировки.
Они начинаются от ключиц и ползут вверх по шее — чёрные, густые узоры, похожие то ли на ветви деревьев, то ли на древние руны, то ли на что-то среднее между магией и болью. Я не могу разобрать рисунок с такого расстояния, но вижу, как линии обвивают его горло, поднимаются к челюсти, прячутся за ушами. Одна особенно длинная, изогнутая, тянется от кадыка к мочке уха, будто чья-то тень обняла его за шею.