— Это лучший день в моей жизни, — сказала Виолетта.
— Правда?
— Правда.
— А завтра?
— Завтра будет лучше.
Он взял её за руку.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю.
— Ты тоже скажи.
— Я люблю тебя, Микеле.
Она поцеловала его.
— Пойдём в дом, — сказала она.
— Зачем?
— Я хочу тебя.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он взял её на руки. Отнёс в дом.
В доме было темно. Только луна светила в окно, серебрила пол, делала тени длинными и причудливыми. Где-то внизу, за стеной, шумело море — ритмично, успокаивающе, бесконечно.
Микеле закрыл дверь ногой. Не отпуская Виолетту, прислонил её к стене. Стена была холодной — она вздрогнула, её соски затвердели от холода — или от желания.
— Холодно, — сказала она.
— Я согрею.
Он поцеловал её. Не спеша. Губы скользнули по её губам, по щеке, по шее. Она выгнулась, подставляясь. Он чувствовал, как бьётся её пульс — быстро, сильно.
— Ты пахнешь морем, — сказал он.
— А ты — свободой.
— Это хорошо?
— Это идеально.
Он подхватил её на руки. Отнёс на кровать. Опустил на простыни. Простыни были холодными — она снова вздрогнула.
— Холодно, — повторила она.
— Сейчас согрею.
Он лёг рядом. Обнял. Прижался всем телом. Его грудь прижалась к её груди. Его бёдра — к её бёдрам. Его член — к её животу.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Не от холода.
— А от чего?
— От тебя.
Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В лунном свете его лицо казалось чужим — не мальчиком, не мужчиной. Кем-то между. Тем, кто нашёл себя.
— Раздевайся, — сказала она.
— Ты командуешь мной?
— Сегодня — да.
— Почему?
— Потому что я хочу на тебя смотреть.
Он разделся. Не спеша. Сначала рубашка — пуговица за пуговицей. Ткань скользнула с плеч, упала на пол. Потом ремень — пряжка звякнула. Потом штаны — он стянул их вместе с трусами, остался голым.
Она смотрела. На его плечи — широкие, сильные. На его грудь — гладкую, без шрамов, с редкими волосками. На его руки — которые держали нож и пистолет, но умели быть нежными. На его член — уже твёрдый, пульсирующий, готовый.
— Ты красивый, — сказала она.
— Я урод.
— Ты красивый. Потому что ты мой.
Она села. Сняла платье. Медленно, намеренно медленно. Ткань скользнула по плечам, по груди, по бёдрам. Осталась в белье — белом, простом. Не кружевном. Не дорогом. Обычном.
— Красивое, — сказал он.
— Это не для тебя.
— Теперь — для меня.
Он снял лифчик. Одним движением. Её грудь открылась — маленькая, с тёмными сосками, которые затвердели от воздуха. Или от его взгляда.
Он провёл большими пальцами по соскам. Она вздохнула.
— Тише, — сказал он.
— Не могу.
— Можешь.
Он снял трусы. Медленно, нарочито медленно. Белая ткань скользила по бёдрам, по коленям, по икрам.