— Ешь, — сказала Тереза.
— Я хочу знать.
— Маттео.
— Хорошо.
Он вернулся к еде.
Джульетта поставила на стол десерт.
— Ешьте, — сказала она.
— Я не голоден, — сказал Микеле.
— Ешь.
— Джульетта...
— Я сказала — ешь.
Он взял вилку. Начал есть.
Виолетта смотрела на него.
— Ты смотришь на меня, — сказал он, не поднимая головы.
— Да.
— Ешь.
— Не хочу.
— Я сказал — ешь.
Она улыбнулась. Взяла вилку.
После ужина они поднялись в комнату.
Микеле закрыл дверь. Запер на ключ.
— Теперь никто не войдёт, — сказал он.
— Уверен?
— Уверен.
— Лука может выломать дверь.
— Не выломает.
— Почему?
— Он напуган.
Виолетта засмеялась.
— Ты напугал своего брата?
— Я напугал его своим членом.
— Это не смешно.
— Смешно.
Она поцеловала его.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты тоже скажи.
— Я люблю тебя, Виолетта.
Она обняла его.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь — спать.
— Я не хочу.
— Надо.
— Почему?
— Завтра будет новый день.
— С тобой?
— С тобой.
Она закрыла глаза.
И уснула.
Микеле смотрел на неё.
На её спокойное лицо.
На её губы — припухшие от поцелуев.
На её руки — которые сжимали его даже во сне.
Он улыбнулся.
Закрыл глаза.
И заснул.
Вечером того же дня дон позвал Микеле в свой кабинет.
Не через посыльного. Не через Джульетту. Сам пришёл в комнату Микеле и сказал: «Идём». Два слова. Ничего больше. Но в его голосе было столько холода, что Виолетта вздрогнула.
Микеле встал. Виолетта хотела пойти с ним.
— Нет, — сказал дон. — Он придёт один.
Микеле вышел. Закрыл дверь. Пошёл за отцом.
Кабинет дона встретил его запахом сигар и старого дерева. Дон сел за стол. Не предложил сесть. Микеле остался стоять. Сердце колотилось. Он не боялся отца. Но сейчас — боялся.
— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, ублюдок? — спросил дон.
Микеле сжал кулаки.
— Да.
— Зачем, блядь?
— Из-за вчерашнего.
— Из-за того, что ты трахал свою шлюху в моём кабинете? На моём столе? Где я подписываю смертные приговоры?
— Она не шлюха.
— Мне насрать, кто она. Ты опозорил меня. Опозорил семью. Опозорил память матери.
Микеле сжал челюсть.
— Я не опозорил.
— Ты кончил на мой стол, щенок!
— Я вытер.
— Ты. Кончил. На. Мой. Стол.
Дон встал. Подошёл к Микеле. Вплотную.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — спросил он.
— Понимаю.
— Нет, блядь, не понимаешь. Ты не мальчик. Ты идиот.
— Это одно и то же?
— Нет. Мальчик не знает, что делает. Идиот знает, но всё равно делает.
— Я знал.
— Знал.
— И всё равно сделал.
— Зачем?
— Чтобы вы меня увидели.
— Кого?
— Мужчину.
— Ты не мужчина. Ты щенок, который кончил на стол отца.
— Я мужчина.
— Докажи.
Микеле смотрел на отца. В его глазах — ярость. Не та, которая проходит. Та, которая остаётся навсегда.