Можно позвонить.

Нужно позвонить.

Я достаю телефон, нахожу ее номер и несколько секунд смотрю на экран. Не нажимаю.

После вчерашней кухни, фотографии Алисы и того, что сейчас жду ответа от Глеба, разговаривать с Соболевой я не готов. Я не знаю, что именно скажу первым. И не уверен, что это будет про хомяка.

Телефон возвращается на стол.

— Значит так, — говорю Шурику. — До выяснения обстоятельств вы задержаны.

Он делает вид, что не понимает юридическую часть претензии.

Я наклоняюсь, накрываю его ладонью и поднимаю. Шурик возмущенно шевелит усами, но в целом ведет себя спокойнее некоторых участников сделки.

В кабинете быстро оцениваю варианты. Коробка из-под бумаги А4 занята документами, и переселять туда хомяка поверх приложений к договору я не готов даже сегодня. На тумбе у окна стоит широкая стеклянная ваза с декоративными сухоцветами и какими-то белыми камнями на дне. Подарок от дизайнеров, кажется. Или от Елены. Неважно.

Я вытаскиваю сухоцветы, кладу их на тумбу и опускаю Шурика в вазу.

Он тут же осматривается.

Потом ставит передние лапы на стекло и смотрит на меня с явным вопросом: «А кормить?».

Я возвращаюсь в кабинет, беру из вазочки на столе миндаль и кидаю пару орешков в вазу. Шурик мгновенно оживает, хватает их передними лапами и принимается грызть с таким видом, будто именно за этим он сюда и пришел.

Я сажусь за стол. Смотрю на него. Потом на телефон.

Глеб молчит.

Жду.

Тишина давит. Я перечитываю документ, но смысл уходит быстрее, чем я успеваю его поймать. Шурик в вазе скребет лапами по стеклу, пытаясь выбраться, потом понимает, что не получается, и садится с обиженным видом.

— Что, не нравится? — спрашиваю я. — Мне тоже.

Он отворачивается.

Кидаю ему еще орешек. Он его игнорирует. Гордый, видите ли.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок. В кабинете тихо, только кулер в зоне отдыха гудит да хомяк шуршит.

— Я не боюсь детей, — говорю я в пустоту. — Я не люблю хаос. Это разные вещи.

Шурик на мгновение замирает, будто слушает. Потом снова начинает возиться.

— Он не должен был так спокойно спать рядом. Со мной. Чужой мальчишка. А он просто пришел и лег. Как будто так и надо.

Шурик набивает щеку орешком.

— У него ее глаза. — Я сжимаю челюсть. — Нет. Не ее. Черт.

Хомяк смотрит на меня. В его взгляде спокойное, почти философское терпение. Будто он готов слушать хоть до утра, ему-то что.

— Если он мой, почему я не знал? — Я смотрю на свои руки. — Если она знала… — мысль обрывается, потому что дальше — только хуже.

А если не знала? Тогда она просто родила и умерла, не успев сказать никому. Тогда виноватых нет. А значит, я просто идиот, который семь лет строил империю, а спросить у бывшей девушки «ты беременна?» так и не догадался.