— Смотрите у меня. У нас пункт.
Надя смеётся. Я поднимаю её руку к губам и целую костяшки пальцев.
— Это не считается, — говорю я.
— Считается! — кричит Миша.
Шурик шуршит в переноске. Надя смотрит на меня и улыбается так, что я снова забываю, куда мы шли.
А потом мы всё-таки идём домой. Потому что теперь у меня есть место, куда хочется возвращаться. И люди, которые ждут. И хомяк, который, возможно, снова пытается открыть переноску.
И плюшевый воробей в кармане — серый, потёртый, с кривым клювом и вылезшими нитками. Как все самые настоящие вещи в моей новой жизни. Всё как положено в нормальной семье.
То есть совершенно ненормально.
И безупречно.
Эпилог Шурик
Люди думают, что все началось с документов.
Смешные. Все началось с меня.
Если бы я тогда не совершил стратегический побег, эти двое до сих пор ходили бы друг вокруг друга, делали серьезные лица и называли очевидные вещи «сложной ситуацией».
Люди вообще любят сложные ситуации. Я люблю семечки. Поэтому сразу ясно, кто из нас устроен разумнее.
Сейчас я сижу в клетке и наблюдаю. Это моя работа. В доме наконец-то почти порядок: Миша спит, Надя улыбается чаще, Степан больше не смотрит на дверь так, будто через нее нужно срочно выйти и спасти какую-то компанию, а на холодильнике висят бумаги.
Много бумаг. «ДАГАВОР СЕМЬИ». «ПАПА ОСТАЕЦА». «ЦЕЛОВАЦА ТИХА». Последний документ я пока не подписывал. Во-первых, клетка далеко. Во-вторых, формулировка спорная. Если взрослые целуются, Миша морщится, Надя краснеет, а Степан делает вид, что он просто стоял рядом и ничего не планировал, значит, документ работает без моей экспертизы. Пока.
Я бегу в колесе. Люди думают, что хомяк бежит просто так. Нет. Я обдумываю. Сегодня Степан снова остался. Сначала он долго говорил по телефону тихим голосом, потом положил телефон экраном вниз. Это у него теперь считается хорошим поведением.
Надя это заметила, но ничего не сказала. Только поставила перед ним чашку. У людей чашка иногда значит больше, чем слова. Я это понял давно.
Миша после ужина подошел к клетке и сообщил:
— Шурик, папа теперь точно наш.
Я посмотрел на Степана. Он сидел на диване, держал Надю за руку и выглядел так, будто его наконец-то приручили, но он еще не до конца понял, что это не унижение, а счастье.
Да. Наш. Но за ним нужен надзор. Очень крупный человек. Может случайно снова начать все решать.
Я грызу прутья для профилактики.
— Шурик, — говорит Миша сонным голосом из детской. — Не шуми. Ты всех разбудишь.
Вот именно. Иногда всех надо будить. Если бы я раньше не шумел, не сбегал, не грыз то, что плохо лежит, кто бы объяснил этим людям, что семья не строится из брачных договоров, деловых встреч и фраз «постараюсь»?