— Передам.
Она делает шаг к двери, потом оборачивается.
— И, Степан… надеюсь, ты все же помнишь, что у этой сделки слишком высокая цена для импровизации.
— Я всегда это помню.
— Рада слышать.
Она уходит.
Дверь закрывается мягко, почти бесшумно. В кабинете остается неприятное ощущение сбившейся картинки.
Елена пришла по делу. Передала документы. Ушла. Ничего личного. Ничего лишнего. Никаких детей, заявляющих в моем кабинете, что я «их». Никаких пауз, после которых нужно самому себе объяснять, почему ты промолчал там, где всегда говорил сразу.
Почему я промолчал? Почему не обрубил сразу? И почему меня так задело, что это увидела именно Елена?
Не потому, что мне нужно ее мнение. Мне не нужно. Но кабинет, приемная, люди, роли — все это вдруг выглядит не так, как должно. Не так, как я привык.
И проблема уже не в ребенке. Не в клетке с хомяком. Даже не в самой Соболевой. Проблема в том, что рядом с ними привычный порядок все время сбивается.
И меня начинает раздражать уже не их присутствие, а то, что я под него подстраиваюсь.
Когда Соболева возвращается в кабинет, я уже сижу за столом и смотрю в документы.
— Садитесь, — говорю я.
Она молча садится. Мы оба делаем вид, что ничего не произошло.
Глава 7 Надежда
К обеду я уже начинаю различать оттенки макаровского раздражения.
Есть раздражение на людей, которые приходят неподготовленными. Есть — на документы, в которых кто-то попытался спрятать мусор под красивую формулировку. Есть — на звонки, где ему предлагают «временно упростить» то, что потом «взорвется» у него в руках. И есть отдельное, очень сухое раздражение на все, что связано с ребенком, хомяком и любыми живыми существами, которые не входят в утвержденный график его рабочего дня.
Сейчас у него именно последнее.
Я вижу это по тому, как он сдвигает пальцем лист. По тому, как чуть жестче обычного произносит:
— Еще раз.
Я возвращаю взгляд в документы.
— Если мы оставим эту формулировку, потом сами же будем ее расшивать. Я бы сразу вынесла риск отдельным приложением.
— Вы бы, — говорит он.
— Да. Я бы.
Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня в упор. Серые глаза, как всегда, холодные, внимательные, без лишних эмоций. Под этим взглядом хочется или начать оправдываться, или сказать что-нибудь колкое. Я за последние дни научилась не делать ни того, ни другого.
Из приемной доносится голос Миши. Потом смех Марины. Потом тишина.
Я машинально прислушиваюсь, и Макаров это замечает.
— Соболева, — говорит он, — если вы сейчас мысленно одновременно здесь и в приемной, мы до вечера не закончим.