Я не сразу понимаю, что перестала дышать. Просто стою и смотрю на него, а пальцы почему-то не слушаются. Папка выскальзывает из рук и падает на пол.
— Что? — шепчу я. — Вы хотите отнять у меня ребенка?
Голос ломается. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но боль не пробивается сквозь панику.
Степан не отвечает.
За дверью раздается Мишин голос:
— Мам?
Глава 17 Степан
— Мам?
Миша просовывает голову в дверь, и напряжение в комнате становится почти физическим. Его голос врезается в тишину, и все, что я собирался сказать дальше, становится невозможным. Надя вздрагивает, дергается, будто ее поймали за чем-то запрещенным, но мальчик уже внутри.
Он не смотрит на меня. Даже мельком. Подходит к ней, прижимается к ее бедру так естественно, будто делает это каждый день по сто раз. Без слов. Без паузы. Просто находит свое место.
Соболева опускает руку ему на плечо. Автоматически, даже не думая. Потом поправляет воротник его рубашки, убирает волосы со лба. Все это занимает несколько секунд, но мне хватает. Эти простые, привычные движения показывают больше, чем любые ее слова.
Она его опора. Здесь и сейчас. Каждый день.
— Шурик нашелся! — Миша поднимает голову, замечает вазу на столе. — Он в аквариуме сидит!
Лицо у ребенка мгновенно светлеет. Он отпускает мать, подходит к столу, заглядывает внутрь. Шурик начинает отчаянно скрести лапами по стеклу, то ли радуется, то ли возмущается.
— Дядя Степа, — Миша смотрит на меня серьезно, — Шурик хорошо себя вел?
Соболева закрывает глаза на секунду. Для нее этот переход слишком резкий. Я понимаю. Еще минуту назад мы стояли на грани, а теперь ребенок спрашивает про хомячьи успехи.
Перевожу взгляд на вазу. Рыжий сидит внутри с довольным видом.
— Допустимо, — говорю я.
— Он не сгрыз важные документы? — Миша сужает глаза.
— Не успел. Надеюсь.
— Тогда он голодный очень.
— Я дал ему орехи.
Миша хмурится. Между бровями появляется та же складка, что у меня. Я чувствую, как внутри что-то глухо сжимается.
— Много?
— Достаточно для ночевки в кабинете генерального директора.
— Значит, он зарплату получит? Он же тут работал всю ночь.
Я смотрю на его серьезное лицо. На хомяка в вазе. На Надю, которая замерла, бледная, с трясущимися губами, и явно не знает, смеяться ей или плакать.
— Обсудим, — говорю я.
Миша довольно улыбается, вытаскивает хомяка, прижимает к груди. Шурик не сопротивляется, видимо, привык к такому обращению и знает, что спорить бесполезно.
— Миша, — я выдерживаю паузу, давая ему время понять, что сейчас будет не просьба, а вежливый приказ. — Выйди, пожалуйста, на минуту. Мне нужно закончить разговор с твоей мамой.