— Алиса Кравцова, — произносит он.

Я моргаю.

— Что Алиса?

— Расскажите мне о вашей подруге. О матери Миши.

Я сжимаю пальцы на коленях. Ногти впиваются в ткань брюк.

— Что вы хотите знать?

— Все.

— Я не понимаю…

— Кто отец ребенка?

Воздух в кабинете становится плотным, как перед грозой. Я чувствую, как сердце начинает биться чаще, но я стараюсь держать лицо.

— Я не знаю. Она никому не говорила.

Степан чуть наклоняет голову.

— Совсем никому?

— Никому. — Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. — Я спрашивала несколько раз. Она уходила от ответа. Говорила, что это неважно, что она справится сама. Я думала, может быть, тот человек был не свободен. Или она не хотела с ним связываться. Я не знаю.

Степан сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном.

— Вы были близкими подругами.

— Да.

— Настолько близкими, что после ее смерти растите ее сына.

— Да.

— И она ни разу не сказала?

Внутри поднимается горячая, спасительная злость, потому что страх уже начал подползать слишком близко.

— Вы сейчас в чем меня обвиняете?

— Пока ни в чем.

— Плохо получается.

Он не моргает. Смотрит с холодной, пугающей прямотой, от которой хочется отвести глаза. Но я не отвожу.

— Когда родился Миша?

— Вы действительно собираетесь устраивать мне допрос?

— Дата рождения.

— Вы знаете, что это звучит отвратительно?

— Дата, Соболева.

Я встаю. Кресло скрипит, откатывается назад.

— Шестого мая. Ему шесть. Весной будет семь.

Слова повисают в воздухе. Я вижу, как что-то меняется в его лице. Но это не эмоция, скорее расчет. Быстрый, беспощадный, в который вдруг попадаю и я, и Миша, и Алиса, и все эти годы.

— В документах отец тоже не указан?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Алиса не указала.

— Но отчество у ребенка есть?

— Иванович. По отцу Алисы.

Степан делает шаг ко мне. Один, короткий шаг, но мне кажется, что между нами больше не осталось расстояния. Я чувствую опасность, которая пробирается под кожу и заставляет внутренности сжиматься.

— Вы понимаете, что говорите о человеке, который умер? — мой голос дрожит, я с трудом держу его ровным.

— Я говорю о ребенке, отец которого не указан в документах.

— А я говорю о своей подруге, которая не обязана была перед вами отчитываться!

— Как раз передо мной, возможно, она была обязана отчитаться.

Он почти рычит. В этом «возможно» столько стали, что у меня перехватывает дыхание.

Я замираю. Сердце делает резкий, болезненный скачок.

— Что это значит?

Он молчит. И в этом молчании вдруг складывается все: его лицо у фотографии Алисы, вопрос о фамилии, ночной уход, отсутствие утром, Шурик в вазе, этот разговор, его холодная злость, от которой в кабинете становится тесно.