— Я буду рядом, — говорит он. — Каждый день, когда вы с мамой будете мне позволять. И даже когда будете сердиться, я не исчезну.
Миша думает.
— Это почти всегда.
— Хорошо.
— И на завтрак?
— На завтрак особенно.
— Тогда ладно.
Миша обнимает его за шею так резко, что Степан едва удерживает равновесие. Несколько секунд он стоит на коленях посреди гостиной, прижимая к себе сына, и смотрит на меня поверх его плеча.
Я не знаю, как выглядит счастье у других людей.
У нас оно выглядит как мужчина в дорогих брюках на ковре, шестилетний мальчик с динозавром, кольцо на моей руке, хомяк, которого нельзя подпускать к документам, и детский лист на холодильнике с ошибкой в самом важном слове.
Миша отпускает Степана и зевает.
— Я теперь спать. Только больше не целуйтесь громко.
— Мы не громко, — говорю я.
— Мне все равно было слышно.
Он уходит в комнату, а потом возвращается через секунду, высовывает голову и добавляет:
— Но я рад.
Дверь закрывается. Я остаюсь со Степаном в гостиной. Он смотрит на меня, потом на кольцо.
— Я могу еще раз?
— Что?
— Поцеловать.
Я делаю вид, что думаю.
— По новому договору нельзя при детях.
— Детей в комнате нет.
— Хомяк есть.
— Шурик отвернулся.
Я смеюсь, и он целует меня снова. Уже чуть увереннее, но все равно бережно. Теперь я не просто не отстраняюсь. Я сама обнимаю его за шею.
На холодильнике за моей спиной все еще висит лист с ошибкой: «ПАПА ОСТАЕЦА». И впервые за долгое время не жду, что счастье сейчас кто-нибудь отнимет.
Оно просто остается.
Эпилог Степан
Я больше не спорю с Мишей о том, что в парк нельзя брать хомяка. Это бесполезно.
Во-первых, Миша всё равно приводит аргумент, против которого невозможно возразить:
— Шурик тоже член семьи.
Во-вторых, Надя в такие моменты делает вид, что очень занята молнией на детской куртке, но уголки её губ предательски дрожат.
В-третьих, если честно, я сам уже привык. К переноске в машине. К опилкам, которые иногда обнаруживаются там, где опилок быть не должно. К тому, что перед выходом из дома Миша проверяет не только ключи, телефон и шапку, но и «хомячий паёк».
Раньше в моей жизни были контракты, совещания, сделки, внутренние проверки и люди, которые боялись войти в кабинет без записи.
Теперь я стою у подъезда с пакетом морковных палочек, детским рюкзаком на плече и переноской с Шуриком в руке, а мой сын объясняет мне, что хомяк не любит резкие повороты.
— Я учту, — говорю я.
— Ты всегда так говоришь, когда не до конца понял.
Надя кашляет, пряча улыбку.
— Миш, папа уже достаточно хорошо водит машину.
— Я не про машину. Я про Шурика.
Шурик, будто понимает, о чём речь, шуршит в переноске. Наверное, подтверждает, что вопрос серьёзный.