Он выдыхает, почти смеется и надевает кольцо мне на палец. Его руки дрожат. Совсем немного, но я чувствую.

Кольцо садится идеально.

— Я тоже не уверен, что Шурик выдержит семейную ответственность, — говорит он.

— Придется воспитывать.

— Меня или хомяка?

— Начнем с тебя. Хомяк перспективнее.

Он поднимается. Мы стоим совсем близко, и я впервые не хочу отступить, проверить расстояние, спрятаться за чашкой, шуткой или Мишей.

Степан осторожно касается моей щеки.

— Можно?

Я улыбаюсь сквозь слезы.

— Уже можно.

Он целует меня бережно. Не так, как в кино, где сразу музыка и все исчезает. Нет. Я слышу, как за стеной что-то шуршит, как на кухне тихо щелкает остывающий чайник, как где-то в клетке Шурик устраивает ночную перестановку опилок.

Но именно поэтому все настоящее.

Его ладонь теплая на моей щеке. Мое сердце бьется слишком быстро. Я подаюсь ближе, цепляюсь пальцами за его рубашку и впервые позволяю себе не думать, что будет дальше через месяц, год или после очередного документа.

Сейчас он рядом. И я сказала да.

— Фууу, целуются.

Мы отстраняемся одновременно.

В дверях стоит Миша. В пижаме, с динозавром под мышкой и таким выражением лица, будто он застал взрослых за чем-то ужасно неприличным и совершенно ожидаемым.

За его плечом в клетке Шурик гремит колесом, видимо, полностью разделяя возмущение.

— Миша, — говорю я, чувствуя, как лицо мгновенно становится горячим. — Ты должен был спать.

— Я спал. Потом проснулся от семейного события.

Степан опускает руку, но не отходит от меня.

— И как ты оценил событие?

Миша хмурится.

— Слишком много поцелуев. Но в целом хорошо.

Я закрываю лицо ладонью.

— В целом?

— Ну да. Мама сказала «да».

Я опускаю руку.

— А ты подслушивал?

— Нет. Я проверял, не плачешь ли ты.

После этого я уже не могу сердиться.

— Не плачу.

— Почти.

Степан смотрит на меня, и в его глазах столько тепла, что я снова едва не начинаю. Миша подходит ближе и спрашивает:

— Значит, вы теперь женитесь?

— Если мама не передумает, — говорит Степан.

Я смотрю на него.

— Осторожнее.

— Если мама не передумает по очень уважительной причине, связанной исключительно с моим плохим поведением.

Миша кивает.

— Тогда надо дописать договор.

— Какой пункт? — спрашиваю я.

Он задумывается.

— Четвертый. Целоваться можно, но не при детях.

Степан делает серьезное лицо.

— Внесем на обсуждение.

— И пятый, — добавляет Миша. — Папа остается.

— Это уже есть на холодильнике, — напоминаю я.

— Там с ошибкой.

— Смысл правильный.

Миша смотрит на Степана.

— Ты правда остаешься?

Степан опускается перед ним на корточки.

— Правда.

— Навсегда?

Он не отвечает сразу. И я внезапно понимаю, что люблю эту паузу. Потому что раньше он дал бы обещание моментально, чтобы закрыть вопрос. Сейчас он выбирает слова так, чтобы не пообещать больше, чем сможет выполнить. Даже ради детского спокойствия.