Я кладу руку на замок, глубоко вдыхаю и открываю.
Степан стоит на площадке. Без вина.
Эта деталь почему-то сразу бьет сильнее, чем его лицо. Может быть, потому что я успела поверить не в бутылку, не в бокалы и не в какую-то глупую романтику, а в саму попытку. Он спросил про вино, чтобы я услышала: он едет не воевать. А теперь стоит передо мной с пустыми руками, в темном пальто, с жестким лицом и глазами, в которых от того голоса по телефону не осталось почти ничего.
В кармане пальто что-то топорщится. На секунду мне кажется, что это воробей, и от этой нелепой мысли становится еще хуже.
— Вы без вина, — говорю я.
Фраза выходит сама. Глупая, бытовая, почти смешная. Если бы он улыбнулся, если бы хотя бы шумно выдохнул, я бы, наверное, смогла удержаться.
Он не улыбается.
— Планы изменились.
Ну все. Приехали.
Я отступаю, пропуская его внутрь.
— Миша в комнате.
— Хорошо.
Он входит и останавливается в прихожей, не снимая пальто. Это тоже странно. Вчера он входил неуверенно, чужим в нашей тесной квартире, но все равно живым, неловким, почти домашним. Сейчас он стоит так, словно не собирается задерживаться дольше необходимого. Как человек, который пришел не в дом, а на очную ставку.
— Степан, — тихо говорю я. — Вы сказали, что тест подтвердился. Значит, нам правда нужно решить, как говорить с Мишей.
Он смотрит на меня. Очень внимательно. Слишком внимательно.
— Решим.
— Тогда, может быть, пройдем на кухню? Я…
— Сначала доверенность.
Глава 25 Надежда
Я не сразу понимаю.
Слова вроде бы простые, всего два, без всякой двусмысленности. Но они бьют так, будто он приложил ладонь к стене между нами и резко ее сдвинул.
— Что?
— Доверенность, Надежда. Корсаков. Общий пакет документов. Начните с любого места.
В прихожей становится тихо. Из комнаты доносится стук пластиковых деталей, Миша что-то бормочет своему гаражу. В клетке на кухне Шурик шуршит морковкой. Все продолжает жить, шуршать, строиться, дышать, а я стою перед Степаном и чувствую, как кровь медленно отливает от лица.
Он это замечает. По его взгляду я понимаю сразу: мою реакцию он принял за признание.
— Я собиралась вам сказать, — произношу я.
— Как удачно.
— Сегодня. Сейчас. Я ждала, чтобы сказать.
— После того как вас поймали?
— Нет.
— Нет?
Он говорит это почти спокойно, но от спокойствия становится холоднее.
— Я сегодня была у Корсакова, — говорю я. — До вашего звонка. Я сказала, что не буду этого делать.
— И доказательства у вас, разумеется, есть.
— Есть, — отвечаю я, и сама удивляюсь, что голос не срывается. — Не здесь. Но есть. Его секретарь видела, что я приходила, камеры в приемной тоже есть. Возможно, он после разговора писал мне. Я не проверяла.