— Нет.

— Нет?

— Не так.

— Тогда как?

Я открываю рот и закрываю. Потому что любое объяснение сейчас будет звучать как оправдание. Потому что он уже приехал ко мне с приговором, а не с вопросом. Потому что я сама дала ему повод. Не доверенность, нет. Молчание. Вот где я проиграла.

— Я боялась, — говорю я.

Он усмехается, но без улыбки.

— Очень трогательно.

— Не смейте.

Он делает шаг ближе. Не угрожающий, но пространство между нами сразу становится слишком маленьким.

— Я приехал сюда как к женщине, которая растила моего сына. А нашел человека, который должен был помочь Корсакову забрать мою компанию.

Я чувствую, как эта фраза проходит сквозь грудь и застревает где-то под ребрами. Хочется ответить сразу, резко, ударить в ответ, сказать, что он ничего не знает, что его привели за руку к нужному выводу, что тот, кто стоял за этими распечатками показал ему не правду, а удобный кусок правды.

Но из комнаты доносится:

— Мам?

Мы оба замираем. Степан первым отводит взгляд. Его пальцы сжимаются на телефоне. Я вижу, как он удерживает себя, и это удержание страшнее любой вспышки.

— Все нормально, малыш, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Строй гараж.

— А дядя Степа пришел?

Степан закрывает глаза на секунду. Я смотрю на него и вижу, что слово «дядя» тоже ударило. Вчера оно было почти нежностью. Сегодня стало напоминанием о том, как мало Миша знает.

— Пришел, — говорю я.

— А воробушка принес?

Степан медленно достает из кармана плюшевого воробья. Серый, помятый, с немного кривым клювом, он смотрит на нас своими круглыми глазами, совершенно не понимая, в какую взрослую катастрофу попал.

Господи, как же глупо все рушится. Не под музыку, не красиво, не с правильными словами. Просто в прихожей, среди старых курток, детских ботинок и плюшевой птицы.

— Принес, — говорит Степан.

Голос у него становится глуше.

— Хорошо, я потом посмотрю.

— Потом, — повторяю я. — Миша, пожалуйста, поиграй еще немного.

— Ладно.

В комнате снова шуршат детали. Я протягиваю руку.

— Отдайте его.

— Что?

— Воробья. Отдайте. Миша будет искать.

Степан смотрит на игрушку, потом на меня.

— Он подарил его мне.

— Тогда не используйте его сейчас как доказательство своей обиды.

Степан резко поднимает глаза. В них снова вспыхивает злость.

— Вы серьезно?

— Да. Серьезно. Потому что пока вы стоите здесь и обвиняете меня в предательстве, за стеной сидит ребенок, который думает, что этот воробей помогает вам не быть одному. И если вы сейчас начнете ломать все при нем, это будет не защита. Это будет месть.

Он бледнеет. Совсем немного, но я замечаю. Попала. Не в слабое место. Но в живое.