Степан делает шаг назад.

— Я вернусь к этому разговору.

— Я знаю.

Он открывает дверь. На площадке темно, только лампочка у лифта погасла и снова зажглась. Уже выходя, он оборачивается.

— Если вы соврали мне еще хоть в чем-то…

— Хватит.

Слово вырывается резче, чем я хотела.

Он замолкает.

— Просто уходите.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Потом он выходит, и дверь закрывается.

Я остаюсь стоять в прихожей, держась рукой за стену. Внутри пусто и шумно одновременно, будто меня поставили под сильный дождь, но забыли дать воздух. Я слушаю шаги на лестнице. Сначала близкие, потом ниже, потом совсем глухие.

Миша выглядывает из комнаты.

— Мам?

Я выпрямляюсь так быстро, что в глазах темнеет.

— Да, малыш?

Он стоит босиком, в домашней футболке, с деталью конструктора в руке. Маленький. Растрепанный. Мой.

— Дядя Степа ушел?

— Ушел.

— А почему он не зашел играть?

Я присаживаюсь перед ним. Ноги не очень слушаются, но это неважно. Главное, чтобы он видел мое лицо на своем уровне.

— У него дела.

Миша хмурится.

— Он грустный?

Я провожу ладонью по его волосам. Волосы мягкие, теплые, чуть влажные у висков. Живой ребенок. Не экспертиза. Не право. Не «актив опеки». Не сын, которого можно вернуть, забрать, оформить, защитить от кого-то по списку.

— Немного.

— Воробей ему не помог?

Сразу хочется рассмеяться или расплакаться. С этим в последние дни стало сложно.

— Пока не очень.

Миша думает.

— Может, надо было дать ему печенье.

— Может быть.

Он возвращается в комнату, а я поднимаюсь, дохожу до кухни и сажусь на стул. На столе все еще стоят чашки, сыр, яблоки, хлеб. Чайник остыл. Вся моя глупая подготовка выглядит теперь почти неприлично, как декорация к спектаклю, который отменили, потому что актеры успели перессориться до первого акта.

Телефон звонит, когда я тянусь к чашке. Смотрю на экран и несколько секунд не могу заставить себя ответить.

Людмила Сергеевна.

Ну конечно. Для полного счастья не хватает только Воронцовых. Нет, все правильно. Вселенная сегодня явно решила выполнить план по ударам.

Я принимаю вызов.

— Да, Людмила Сергеевна.

— Наденька, здравствуй, — голос у нее мягкий, почти заботливый. — Ты не занята?

Я смотрю на дверь, за которой только что исчез Степан, на стол, на папку с документами, на свою руку, которая все еще дрожит.

— Смотря чем.

Пауза.

— Нам нужно поговорить о Мише.

Я закрываю глаза.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто Николай Петрович считает, что в свете новых обстоятельств нам всем стоит обсудить, где ребенку будет спокойнее. Официально обсудить, Наденька. Без обид.

Без обид. Очень хорошая формулировка, когда собираются вынуть у тебя сердце и заранее просят не пачкать кровью ковер.